«Любезнейший Александр Сергеевич, ради Вашего Царского Села…»

«Любезнейший Александр Сергеевич, ради Вашего Царского Села…»

Казалось бы, о жизни А. С. Пушкина, чей 217-й год со дня рождения отмечался нынешним летом, уже известно практически все. Случайно, знакомясь с наследием пушкиниста П. Щеголева, автор этой статьи наткнулась на любопытный документ, который был помечен как «Неизданное письмо к Пушкину и неизданный автограф Пушкина»...

Лист почтовой бумаги сохранился в бумагах поэта. Один край верхней половины оборван, поэтому не все строки можно прочитать полностью. Правый нижний уголок второй страницы письма тоже вырван, поэтому от подписи осталась только одна буква — К.

Николай Коншин, автор письма, просит Пушкина о заступничестве за протодьякона Федора Лебедева, который за пристрастие к горькой был исключен из придворного ведомства и должен отправиться из Царского Села в Смоленск. Наказание ему было дано суровое за то ещё, что умудрился в пьяном безобразии вместе с протопопом попасться на глаза царю Николаю I и вызвать его немалый гнев.

«Взглянув в переднюю, Вы увидите перед собой, любезнейший Александр Сергеевич, <......> лика  Протодьякона. Черт, вместе с протопопом попутали его в грехах, и затянули в петлю: ­­— он исключен из придворного ведомства в Епархиальное; Синод же присовокупил к тому, чтобы он был отправлен в Смоленск, т. е. в свою родную Епархию, а мой упрямый болван говорит: лучше в омут головой, нежели ехать туда.

Ради Вашего Царского Села, найдите любезнейший Александр Сергеевич доброго человека, который бы сказал за него два слова обер-прокурору Нечаеву  я знаю, что просить Вас нечего: вы сделаете, если можете.

Дело всё в том, чтоб ему позволили подать в Синод просьбу об оставлении в здешней Епархии; смысл Высочайшего повеления будет исполнен равно, ибо это то же Епарх. ведомство. А оное Выс. повеление я знаю: оно было объявлено нам, и там ни слова не было сказано о том, чтобы на свою Епархию его отправить.

Я просил одну молодую женщину, имеющую вес, похлопотать по этому делу; но она отыгралась — у нее есть дескать просьба посерьёзнее: хочется разыграть развод с мужем. Если Вы слышите Петербургские сплетни, то и об этой чете, может быть, знаете.

Христа ради осчастливьте Царскосельского моего протодьякона, и примите уверения в моей искренней Вам преданности.

Хоть и просит автор письма найти доброго человека, который бы обратился к обер-прокурору Нечаеву, Пушкин сам нашел время принять Лебедева, выслушал его историю и решил за него заступиться. Принялся хлопотать за царскосельского протодьякона.

Знакомство поэта с обер-прокурором Нечаевым было личное, но не столь близкое. Степан Дмитриевич Нечаев — строгий и взыскательный человек по службе, но в виде отдыха от рабочих забот предавался занятиям литературой, был известен и как писатель, и как поэт-лирик. 12 февраля 1834 года Пушкин написал ему письмо.

«Протодьякон не знаю почему отнесся ко мне полагая, что слабый мой голос удостоится Вашего внимания. ... По воле государя императора протодиакон царскосельской придворной церкви за нетрезвость исключен из Придворного ведомства и переведен в Епархиальное. По предписанию же Синода, он должен быть отправлен в свою родную Епархию.

Во всяком случае я не мог отказаться от ходатайства и препоручаю моего клиента Вашему великодушному покровительству... Протодьякон человек уже немолодой и семейный и просит как милости, быть оставлену в Епархии здешней».

Хочется немного рассказать о действующих лицах этой истории. Автор записки Николай Михайлович Коншин — поэт и переводчик, знакомый Пушкина. Он был ротным командиром поэта Баратынского, не без его влияния всерьёз увлёкся поэзией, стал писать стихи. В 1830 году Коншин был одним из издателей альманаха «Царское Село», в котором печатались стихи Пушкина «Зимнее утро», «Загадка» («При посылке бронзового сфинкса») и «Из Гафиза». Особенно близко литераторы сошлись в 1831 году, когда Александр Сергеевич с молодой женой поселился в Царском Селе. Встречи проходили и в семейном кругу, Пушкин был знаком с женой Коншина Авдотьей Николаевной. В 1829–1837 годах Николай Михайлович Коншин служил правителем канцелярии главноуправляющего Царским Селом и Дворцовыми правлениями, Царскосельским, Петергофским и Гатчинским городовым. Видимо, в круг его сложной административной работы входили и такие щепетильные вопросы, как контроль за исполнением наказаний. Поскольку с Александром Сергеевичем его связывали дружеские отношения, то к нему он и обратился за помощью. Но человек, о котором Коншин просит поэта, очевидно, был ему как-то душевно близок, коли называет он его в письме «мой упрямый болван», «мой протодьякон»... Ситуация, в которой оказался этот царскосельский священник, что и говорить, хуже некуда. Но Коншин как канцелярский служака усмотрел между предписаниями о наказании некую лазейку, которой и попытался воспользоваться.

О самом «герое» этой истории, в которую оказались вовлечены, прямо скажем, не последние люди своего времени, сведений сохранилось не так уж много. Уроженец Смоленской губернии, сын священника, учился в смоленской семинарии. Начинал карьеру дьячком в Гжатском уезде. В 1816 году диакон Федор Лебедев был определен в собор Зимнего дворца. В 1829 году был переведен в царскосельскую придворную церковь. Но так как он «имел наклонность к пьянству, часто бывал болен», то в 1830 году царь приказал «Федора Лебедева, за нетрезвую жизнь, обратить в смоленское епархиальное ведомство, с понижением сана, и там иметь строгий надзор за его поведением». Но случай ему благоволил; протодьякон был прощен и оставлен при царскосельской придворной церкви еще на четыре месяца. Правда, с условием: если еще раз будет замечен в пьянстве, то уже переведут в рядовые. После этого он продержался на месте еще три года.

И опять попался на глаза царю. 9 октября 1833 года Николай I приказал: протодьякона царскосельской придворной церкви Федора Лебедева, за неприличное его сану поведение, обратить в епархиальное ведомство. Еще через пару месяцев ему было предписано явиться в синодальную канцелярию для получения паспорта на следование в Смоленск. Епископу смоленскому указали: «дабы Лебедев был помещен на некоторое время в архиерейский дом или в ближайшем монастыре для испытания его и по усмотрению образа жизни и поведения его был определен в соответственную оному должность, с поручением иметь за ним строгий контроль».

Опальный протодьякон сумел продержаться в Царском Селе до февраля 1834 года. И не сидел сложа руки, искал протекции.

Но ничего из хлопот не вышло: несмотря на заступничество знаменитого поэта, обер-прокурор, запросив высочайшее повеление, оставил наказание в силе, прямо на прошении Пушкина написал отказ: «дан паспорт для следования в Смоленскую епархию».

...На последней, четвертой странице письма Коншина сохранилось несколько строк, написанных рукой Пушкина. Сначала по-русски — Его... Ег... Импера... — пробует, как пишет перо, а потом по-французски. Перевод этих строчек: «таким путем я сохранил бы именье, которое в течение 200 лет находится в одном роде и которое является последним из поместий, которыми мы когда-то владели». Имение, о котором пишет поэт, — конечно, Болдино, которое было описано и поставлено на торги в 1834 году. Об этом душа его непрестанно болела. Вероятно, эти строчки — черновик письма Бенкендорфу, в котором поэт просил ходатайства на получение пособия у Николая I. Финансовые дела его родителей были настолько запутаны, что он вынужден был взять их на себя.

Случай с заступничеством за царскосельского горемыку-протодьякона открывает великого поэта с еще одной стороны. Пушкин в этот период и сам, и его семейство находились в непростой ситуации, финансовой в том числе. Но как велика была развита в нем готовность прийти на помощь, поддержать, хлопотать — даже за совершенно неизвестного ему человека. Кто бы в наше время стал брать на себя заботы о пьянице, впавшем в немилость первого лица государства?

Татьяна Миронова, www.gorod-pushkin.info