Памяти Александра Нестеренко

Памяти Александра Нестеренко

Память

Сегодня День радио. Когда-то 5 мая мы отмечали еще День печати. Словом, эти дни были нам памятны как журналистские. Путь в литературу я начинал с работы в газете. Это было чудесное время моей юности, было много встреч с журналистами, сыгравшими в жизни огромную роль. Хочу немного рассказать о своем друге, царскоселе, редакторе «Царскосельской газеты» Александре Матвеевиче Нестеренко. Но сначала — маленький отрывок из романа:

«Сердце болело. Острая боль ушла. Нет, не точно, не ушла, проникла куда-то вглубь, а тяжесть, угнетающая дыхание, осталась. А что если это сейчас произойдет — „завтра не наступит никогда“. Герман вспомнил, откуда это. Так назвал свою повесть его друг Александр Нестаренко. Невесело усмехнулся. Год назад Саша, его одногодок, едва отметив 55-летие, в 2002 году, возвращаясь в электричке из Питера к себе в Царское Село (жену из отпуска встречал), почувствовал себя плохо... Уже год, как не стало Александра.

„Видишь, Александр Максимович, и до меня добрался этот приятель по фамилии инфаркт. Так что жди. Боюсь, проставиться тебе придется. Магазин-то у вас есть там?..“

Они с Аннушкой были у Александра недавно на могиле. Не в годовщину смерти, позже. Не хотели толпиться. Они оба любили его. Особенно Анна. Недолго работала с ним в газете, потом делала его книгу посмертную. Чуть ли не наизусть помнила оттуда каждую фразу. Да и было что помнить. Жаль, ушел рано. „В расцвете своих творческих сил“, — как сказано было в некрологе. Проза его была доброй по сути, но по форме — ироничной убийственно. Он и про них с Анной написал несколько глав. Весело и метко. Ах, если бы это не было реальностью!»

В кругу друзей по Союзу писателей

В кругу друзей по Союзу писателей

Это отрывок из романа «Девять жизней». Герой фрагмента в жизни звался Александром Матвеевичем Нестеренко. Кстати, и название романа идёт от него, от Саши. Как-то в своей «Царскосельской газете» он полполосы озаглавил «Девять жизней Гумера Каримова».

Мы с Антониной бываем на Казанском кладбище в Пушкине.«Небоскребами» обступили высокие обелиски из черного полированного гранита и мрамора скромный железобетонный крест над Сашиной могилой, простой грубый крест...

Человек шел во власть, звали его Геннадий Озеров, и Нестеренко помогал ему в этом. Когда я спрашивал Сашу, зачем ему это, он отшучивался: «На холодильник хочу заработать...». Заработал... Давление со стороны действующей тогда администрации ощущал огромное. Мы с ним часто встречались на углу Школьной и Хазова. Беседовали. Не жаловался, но по всему было видно, тяжело приходилось... Г. Д. Озеров произнес речь над его могилой, и про память говорил, и про памятник...

Несколько лет спустя, в годовщину смерти Александра Матвеевича я пригласил тогдашнего депутата Законодательного собрания Санкт-Петербурга Геннадия Дмитриевича Озерова на кладбище. Он принес цветочки, и они стояли над тем же железобетонным крестом. И вновь тот пообещал поставить памятник, но его нет и поныне...

Два года назад в Доме культуры в Павловске состоялся вечер памяти Александра Нестеренко. Собрались его друзья, вспоминали Сашу. Интересный получился вечер, теплый, искренний...

В ожидании очередного заседания Союза писателей

В ожидании очередного заседания Союза писателей

Мы часто суетимся в жизни, устраиваем разборки, порой не разговариваем друг с другом годами. Стоишь перед черной дырой свежевыкопанной могилы, а над тобой — бездонное небо вечности. Перед ним мы все равны. О тех, кто уходит, надо лишь помнить. Это все, что остается нам, живым.

Гумер Каримов

В редакции

Как-то передавала в газету для литературной подборки стихи нашего лито, и главный редактор предложила мне работу корректора газеты. Я согласилась, но с условием испытания. Наталья Викторовна Горскова, протестировав меня, осталась довольна.

Заместителем редактора тогда был Александр Матвеевич Нестеренко, с которым мне и посчастливилось сотрудничать.

Это была самая веселая в моей жизни работа. Представьте коллектив из восьми молодых женщин, одного мальчика-фотографа и одного начальника, коим и был он.

— Здравия желаем, товарищ старший лейтенант! — рапортуем мы ему, выстроившись 23 февраля перед празднично накрытым столом.

— Вольно! — гаркнув нам в ответ, он широкой ладонью, как лопатой, приглашал к столу, дав команду садиться. При этом просил Максима поставить на компьютере музыку английских групп 70-х годов.

Веселая и дружная команда газетчиков А. Нестеренко

Веселая и дружная команда газетчиков А. Нестеренко

Помнится, в редакции все время смеялись над чем-нибудь, особенно над забавными ляпами в чудодейственных средствах рекламных заказчиков. Как будто в самом воздухе витал вирус смеха. Когда же Александр Матвеевич начал писать «Утомленных вдохновением» и публиковать отдельными главами в газете, начался вообще потешный период. Сижу, бывало, вычитывая полосы, а он раз сорок заглянет в комнату, якобы по делу. А самому интересно увидеть мою реакцию как читательницы: доволен, что я молча трясусь от смеха над некоторыми эпизодами повести, где была непосредственной участницей узнаваемых в ней событий. Встанет у двери, прикрыв рот и нос ладошкой-лодочкой, а глаза у самого — как щелочки, выдают смех. Наивный, думал, я не вижу. Начальник должен быть серьезным, но ему это редко удавалось.

Легко угадывались описываемые им персонажи. Однажды читаю о себе: «На Ангелине были черные ажурные чулки с черными же трусиками, поясом и, естественно, лифчиком...»

Вспыхнула возмущенно:

— Ну, вы, вообще, что себе позволяете?

Он смеется:

— Читай дальше! Это же она приснилась в таком виде Овидию, к тому же в следующей главе я собираюсь их поженить.

Как-то попросил написать ему два своих стихотворения. Удивилась: к поэзии он никогда не выказывал явного интереса, даже насмешливо произносил само слово «поэт». Вскоре снова обратился с необычной просьбой: написать что-нибудь об Ангелине, моем прототипе:

— Ты же ее лучше знаешь, чем я.

Подумала: естественно, нужна вспомогательная информация. Написала о себе, как могла, пытаясь попасть в его стиль. Но каково же было мое удивление, когда, вычитывая очередную субботнюю полосу газеты, натыкаюсь на главу об Ангелине, написанную собственноручно. Конечно же, и радость, и гордость: еще бы — рядом с таким «профи» вписалась.

По субботам мы часто встречались в Павловске на писательских тусовках. Если же Матвеич пропускал встречу, то после обязательно выпытывал у меня, сев на стул напротив, (именно — выпытывал!) о происшедших событиях. И я, как внештатный корреспондент, обо всем ему докладывала-сплетничала.

Его интересовало все — до мелочей. Умел и любил слушать, буквально мотал на ус. Усы вскоре почему-то сбрил. Стоило поведать ему о каком-нибудь событии — глядишь, а оно уже на странице его рукописи. Да причем так гротескно преломлено, что без слез от смеха и читать нельзя. Кстати, на этой работе мне пришлось перейти на водостойкую тушь для ресниц.

Вспомнился рабочий эпизод. В серьезной статье говорилось о подводной лодке, совершившей за время войны 312 походов. В тексте «...из 312 походов...» всего-навсего у предлога «из» не хватало буквы «з». Проверяя полосу и заметив это, Матвеич пишет на поле «з». Жанна, верстая газету, видя на поле «3» и, приняв ее за тройку, добавляет к 312 походам цифру «3». Матвеич смотрит вышедшую полосу, и, убедившись, что у предлога «из» недостающей буквы так и не появилось, снова пишет на поле «з», не обратив внимания на то, что число походов подводной лодки увеличилось аж на три тысячи. Жанна, в очередной раз забрав у него материал, снова видит на поле злополучную тройку, собралась уже было влепить ее, да призадумалась над количеством походов подлодки: «Это же сколько походов ей нужно было совершать ежедневно?». Молча заглянула в оригинал, и недоразумение разрешилось.

Проколы бывали. Однажды поместили в газету фотографию уважаемого чиновника, но на сканере ее слишком затемнили.

Утром прихожу на работу. У Жанны трагичное лицо. Показав мне в вышедшем номере газеты на какого-то эфиопа, говорит:

— Посмотри, каким получился уважаемый бледнолицый чиновник.

Посмеявшись, сидим, ждем: что последует за сим. Слава богу, все обошлось, хотя втихаря ожидали нахлобучки от начальства.

Вычитывая в газете какие-то пространные отчеты, спрашиваю Матвеича:

— Зачем же такую скукотищу публикуете?

— Нам за это деньги платят, Тоня, — нарочито строго сказал.

На 8 Марта подарил нам по одинаковой сувенирной ручке на шнурке с крохотным брелком-лошадкой. Каждый подарок важно сопроводил словесным поздравлением: кого-то эта лошадка должна вовремя доставлять на работу без опоздания, другой — помогать по хозяйству, третью — сопровождать в командировке, четвертой — перевозить вещи на новое местожительство и т. д. Умел из ничего сделать праздник.

Как-то пожаловалась, что к судебному приставу вызывают по поводу многолетней задолженности по квартире. Утешил:

— Не бойся, заплати штраф, отнеси квитанцию и живи спокойно. У меня тоже 5-летний долг, ничего страшного.

Советовал не принимать ничего близко к сердцу, относиться к жизни как к игре:

— Только знай и соблюдай в ней правила.

Вечер памяти А. Нестеренко

Вечер памяти А. М. Нестеренко

Всегда поражала его молниеносная и кратчайшая характеристика людей. Как-то, ожидая общего знакомого, говорю ему:

— Смотрите, как он издалека на купца похож — и бородкой, и кепкой, и брюшком, и осанкой.
— Да, — соглашается. — И обманет, и поделится.

Однажды другой знакомый жалуется ему при встрече:

— Голова что-то болит.

Матвеич ему утвердительно в ответ:

— Да, мне тоже выпить хочется.

На летний период ушла из редакции. При встрече говорит уверенно:

— Все равно придешь к нам осенью.

Я в ответ улыбаюсь:

— Не приду. Хоть у вас и весело, но денег-то не платите.

— Будут деньги, — заверяет.

Но не суждено было вернуться. Через два месяца Матвеича не стало...

Запомнились строки его книги, которые стали для меня своего рода девизом:

«Приподнимай людей, если ты их любишь, а не опускайся с ними еще ниже...» И далее, где он говорит о поэте: «...В поэзии Рубцова присутствовало то, что невозможно выразить словами: сыновняя любовь к Родине, очарование молодости, чистота и свет истинного таланта. Когда мне было плохо, я брал с полки томик Рубцова, открывал наугад... И уходила тоска, и становилось легко и спокойно на душе, и мир снова становился приветливым и открытым... „До конца, до тихого креста пусть душа останется чиста...“.

В одной из его новелл на вопрос, какие герою снятся сны, тот отвечает:

— Чаще всего — улочки средневекового города. На мне — черный камзол, черный плащ, в руках — меч... Потом оказывается, что это не меч, а гитара, и я стою с друзьями на сцене. Внизу, под сценой — море людей и море горящих свечей. Мы играем настоящий хард-рок, я — пою... Песни очень мелодичные — когда я просыпаюсь, обрывки мелодий еще звучат в голове, но быстро исчезают. Я засыпаю снова, и снова оказываюсь на улочках средневекового города...»

Таким романтиком Александр Матвеевич предстает предо мной.

В этом году исполняется 10 лет с его смерти. Он рано ушел из жизни, мечтая о своей книге. Называется она «Утомленные вдохновением». Его мечта осуществилась, хотя книгу он не увидел при жизни. Книга его получилась легкая, забавная, смешная, ироничная, умная и чуть-чуть разбавленная грустью.

Ирония — «тонкая насмешка, выраженная в скрытой форме» — говорится в словаре.

Антонина Каримова