Из «Искры» возгорелось...

Вячеслав Лейкин

Неделю назад я рассказал о своих друзьях, поэтессах Лене Жабинковской и Нине Савушкиной. Сегодня о Нине Юрьевне я буду говорить снова, потому что, помещая здесь свою зарисовку о Вячеславе Абрамовиче Лейкине, умолчать о ней никак не могу. Дело в том, что поэт, член Союза писателей Санкт-Петербурга и Союза российских писателей, царскосел Вячеслав Лейкин — учитель Нины. Для того чтобы рассказать вам эту историю, дорогие читатели, нужно перенестись на много лет назад, в то далекое время, когда по всей нашей стране, которой уже давно нет на карте, браво распевались песни на очень плохие стихи, вроде: «Будет людям счастье, счастье на века, у советской власти сила велика!»

Как-то Вячеслав Абрамович прислал мне материал для газеты. В написанной им статье вспоминает «детские годы» своего детища, появившегося еще в советские времена при пионерской газете «Ленинские искры».

Вот несколько сокращенный текст этой статьи, озаглавленный так:

КАЖДЫЙ ЧЕТВЕРГ В ЧЕТЫРЕСТА СОРОК ВОСЬМОЙ

«Люди немолодые, изрядно немолодые, а я принадлежу именно к их числу, испытывают порой необоримую потребность, погружаясь в прошлое, искать в нём хоть какие-то свидетельства расхожему предубеждению, что жизнь, в общем-то, удалась, состоялась, хотя бы частично, в пустяках, в нескольких счастливых мгновениях. А без этого и старость не в радость.
Среди таких вот остановленных памятью мгновений одно, растянувшееся на 20 (двадцать!) лет, до сих пор (и чем дальше, тем ощутимее) кажется мне совершенно невероятным подарком Фортуны: двадцать почти лет в стенах довольно симпатичной детской газетки я встречался с литературно озабоченными детьми, вёл кружок Юных Поэтов.

Существует весьма расхожая сентенция: «все дети талантливы». Увы, это не так. Если и талантливы, то лишь в одном — в свежести, органичности восприятия окружающего мира. А в остальном они — дети — все разные.

И талантливых совсем немного. Но те, которых я увидел в редакции, в комнате 448, в феврале 1972 года — они были точно что талантливы, и я растерялся. Потому что не понял, чему их учить, в чём укреплять, от чего отговаривать. Потому что совершенно не представлял себе возможного уровня стихов 10—13-летних поэтов.

Сначала было тяжело: речи и реакции мои выходили маловразумительными, контакт если и возникал, то какой-то точечный, пунктирный...

Но постепенно от четверга к четвергу (а занимались мы, как «из Ливерпульской гавани» — всегда по четвергам) налаживалась некая последовательность действий, занятий, устанавливалась довольно чёткая
программа наших собраний.

Сначала читали по кругу новые стихи. Обсуждать пытались, но как-то с этим не заладилось: по любому поводу начиналась жизнерадостная, но довольно утомительная «блохоловля», и важное, существенное как-то терялось, а то и вовсе не успевало возникнуть в этой раздраженно-ликующей болтовне.

Просто читали по кругу. Не комментируя. Затем шли экзерсисы, версические забавы: каждому по листу бумаги и всем единое задание: что-нибудь спародировать, подрифмовать, перелицевать. Как правило, смеху было не обобраться.

И, наконец, лучшее, что есть в русской и мировой поэзии: от Ломоносова и Державина сквозь золото и серебро XIX века до, скажем, Чухонцева и Бродского; от обстоятельного Гесиода и жизнерадостного Авсония, от безыскусственных китайцев и изощрённой ронсаровской «Плеяды» до Одена и Фроста, и уморительного Огдена Нэша и трагического перуанца Вальехо...

У них, в основном, и учились. У них и друг у друга. При этом родная газетка публиковала стихи наши едва ли не в каждом номере, и стала по тем временам самой поэтической газетой города...

А между тем, время в неумолимой своей беспощадности бурно и беззастенчиво меняло приоритеты, знаки, обстоятельства — всю страну нашу многострадальную в который раз перелицевало, перекорёжило.

И газета детская в 1991 году благополучно скончалась. Нерентабельной она вдруг оказалась и как бы никому не нужной. И кружок наш поэтический тоже перестал существовать.
Но осталась память, остались дружеские связи, осталась неподвластная никаким диким метаморфозам любовь к Поэзии.

И папки остались, множество пухлых папок со стихами и бесконечными версическими экзерсисами. Один мой товарищ, порывшись однажды в нескольких таких папках, обозвал меня «собакой на сене» и потребовал, чтобы я срочно написал книгу про наши четверги.

Книга была написана и даже издана на средства, собранные, между прочим, персонажами этой книги, живущими сейчас в США.

И называется книга эта, конечно же — «Каждый четверг в четыреста сорок восьмой»...
Мне приходится иногда выступать перед детьми с чтением разнообразных своих опусов. И почти всегда на этих встречах я рассказываю про детскую газету, про поэтический кружок и читаю главки и стихи из этой — про «каждый четверг» — книги. И дети радуются этим главкам и стихам, и я, полагая ко всему этому некоторую причастность, не просто радуюсь вместе с ними, а ещё и думаю, ощущаю, как мне замечательно повезло, что в жизни моей целых 20 (двадцать!) лет была Четыреста Сорок Восьмая.

В. А. Лейкин,
поэт, член Союза Российских писателей,
руководитель ЛИТО в Доме писателей«.

Вячеслав Лейкин

И ни словом не упоминает о продолжении этого удивительного ЛИТО-долгожителя. Дети давно выросли, у них у самих уже дети, а они продолжают ходить в любимое объединение. Собственно, оно ведь и не прекращало работу. Многие его питомцы в настоящее время стали профессиональными литераторами, членами Союза российских писателей.

Среди них, пожалуй, самая талантливая и в то же самое время самая верная ученица — Нина Савушкина. Она пришла к Лейкину в 448-ю комнату редакции «Ленинских искр», когда училась в пятом классе. И до сих пор остается его ученицей и активным участником ЛИТО.

Наша дружба с Вячеславом Абрамовичем началась в 2006 году, когда мы начали издавать журнал «Царское Село». Это и понятно: к кому, как не к ним — поэтам и писателям-пушкинцам — я мог тогда обратиться? И все они горячо откликнулись, стали помогать мне. Кто-то просто присылал свои стихи или прозу, кто-то приходил на наши литературные встречи, выступал. Вячеслав Абрамович не отказывался никогда, абсолютно бескорыстно передавая свои новые стихи, выступая перед молодежью. Но он еще делал нечто гораздо большее: нередко брал на себя трудную и кропотливую работу редактора, особенно поэтических материалов, которые мы готовили к печати. У меня сохранилось несколько его писем с подробным разбором поэтических (и не только поэтических) текстов. Это была неоценимая ничем помощь нашей редакции. Я только старался не очень его беспокоить, зная безотказность Вячеслава Абрамовича. Несмотря на почтенный возраст, Лейкин ведь человек очень активный и деятельный. Одно Лито отнимает столько сил и времени. А собственное творчество? И это не только его великолепные стихи.

Вот уже много лет продолжается его творческая дружба с известным петербургским кинорежиссером Юрием Маминым. Сколько сценариев написано Лейкиным и совместно с ним для его фильмов! Начав еще в 1982 году с короткометражной ленты «Желаю вам», они совместно работали над фильмом режиссера Олега Фиалко «Имитатор», потом было участие Лейкина как сценариста в фильме «Окно в Париж». Но самая большая работа в кино Вячеслава Лейкина — это, конечно, знаменитый фильм «Бакенбарды».

Вячеслав Лейкин — автор шести книг стихов. Первая вышла еще в 1991 году. Последняя — в прошлом году.

А какой прекрасный семьянин Вячеслав Абрамович!

Он родился в 1937 году в Ленинграде. А в 1945 году они с мамой, возвратившись из эвакуации, поселились в одном из домов по улице Глинки в Пушкине. Мама работала экономистом на Ижорском заводе, и ей с малолетним сыном предоставили половину 12-метровой комнаты в трёхкомнатной квартире (другую половину занимала тоже женщина с ребёнком). И вот с тех пор Вячеслав Абрамович постоянно живёт в нашем городе (кстати, в той же квартире). Постоянство вообще его отличительная черта натуры. Счастливый семейный брак. Пару лет назад они с супругой Тамарой Николаевной отметили «Золотой юбилей». У них замечательные дети (сын и дочь), внуки и правнуки. Двое внуков живут за рубежом, и Вячеслав Абрамович бывает за границей, где так трогательно его встречают, радуясь общению с любимым дедушкой. Но всякий раз неизменно возвращается в свой родной Пушкин, где «столько лир повешено на ветки, но и моей как будто место есть...» С Царским Селом Лейкин неразделим, и лира его по-настоящему звучит только здесь.

И напоследок стихи поэта. Они лучше дополнят творческий портрет моего дорогого друга. Вы увидите в них высокий интеллект, культуру мышления, огромную эрудицию и «фирменную» петербургскую интеллигентность. А еще, вы почувствуете неисчерпаемый и, вместе с тем, тонкий юмор этого человека, его необыкновенную веселость, жизнерадостность и жизнелюбие.
Если б вы знали, какое это удовольствие с ним общаться! В последнее время мы видимся редко, но довольно часто разговариваем по телефону. Но на какую бы «серьезную» тему мы не говорили, там всегда присутствует неуемный дух никогда не унывающего, веселого человека.
Мне кажется, Слава Лейкин, как его называют близкие друзья, навсегда остался в той удивительной стране, которая называется «Детством». И всем нам можно только завидовать такому «старожилу государства детей». Будьте здоровы, дорогой Вячеслав Абрамович, живите долго-долго и радуйте нас самим фактом присутствия на этой грешной, но такой прекрасной земле.

Вячеслав Лейкин

***

Там, где годы теряют значенье,
Потому что их лень перечесть,
Где случайных личин золоченье
Удручает и участь, и честь,

Где стремительный воздух навстречу
Изощряет гримасы ума,
Где, изгоя приняв за предтечу,
Роковые лущишь закрома,

Где стареешь, то рея, то роя,
Каменея в господней праще,
Там легенда находит героя
С бурным взором, в летящем плаще.

Телом прочен, в речах безупречен,
В каждом жесте таится обряд,
А пообочь его поперечин
Полузримые птахи парят.

Тяготясь иссякающим сроком.
Чередуя облом и завал,
Я его сочинил ненароком,
Зыркнул в зеркало и срисовал.

Закатал его в интеллигенты,
Смачно вставил во все падежи.
Но ему не хватило легенды,
Как разбухшей опаре дежи.

То он мчал на ядре, на метле ли
Устанавливать смысл и родство.
Вдруг мятежные птахи истлели,
Раскрепилось его вещество.

Не обучен отбрасывать туфли,
Он их еле можаху влачит,
Отсыревшие очи потухли,
Плащ потёк, и труба не звучит.

Ожиданье темно и капризно.
Всякий знак с неизбежностью слит.
Лишь легенда и ныне, и присно
Всё вербует. Всё ждёт и сулит.

Импрессия

Облаяв эту синь и эту сень,
И эту сонь, сулящую тоску,
И эту more, ждущую момента,
Споткнуться вдруг о собственную тень,
При этом продолжая на скаку
Вылущивать и вращивать строку
В техническое мясо аргумента.

Затем поправ, вернее, поперев
Намоленное, по ветру пустить
Грехи, долги, надежды, даже сопли,
И, замерев пеньком среди дерев,
Всё перетасовать и упростить,
Разъявших сокровенное простить,
Особенно, — которые усопли.

И выйти вон, куда-нибудь туда,
Где нет ни лета, ни, допустим, книг,
Ни, скажем, продолжения банкета.
И то, что здесь не стоило труда,
А только укорачивало миг,
Там подверстает к делу твой двойник
С лицом невозмутимым, как анкета.

Переживший себя

В глуши невольных впечатлений
О бесполезности ума
Он возбуждал свой утлый гений,
Опустошая закрома,

Где оседало с намолота
Присяжной тризны шутовской
В обход Иову, мимо Лота
Быльё, пропахшее тоской.

А ведь считался жизневедом,
Ниспровергателем личин,
Вдруг — бац! — и сам себе неведом,
Практически неразличим.

Грубеют швы, слабеют узы
И дольше жизни длится век.
Какой Пегас? Какие музы?
Их сочинил нетрезвый грек.

Нужна всего лишь дозаправка.
Но чем? И на какой волне?
У прочих проще: доза, травка,
Всосал — и ты уже вполне.

А тут сплошная буффонада
Плюс арендованный редут,
И никуда ему не надо,
Особенно туда, где ждут.

В поисках стиха

Голос за кадром стих. В голове светло.
Можешь зайти с туза, расписать кредит,
В хляби летейских вод погрузить весло,
То есть, сплошной навар, а стиху вредит.

Освобождаю суть, упрощаю речь,
Зелье вмываю в тёмные потроха,
Чую, что вот он, здесь, что пора извлечь,
Вдруг расплелось, разъялось, — и нет стиха.

Вот и торчу один посреди себя,
Как повелитель мух на своём посту,
Перетирая, роя, грызя, скребя,
Превозмогая пыльную пустоту.

Где-то скудеют злаки, седеют мхи,
Только и воли, что к перемене мест.
Нету от жизни пользы, — одни стихи,
Да и на тех — то плесень, то тень, то крест.

БОБЫ

Однажды на заре образованья
Всего, чем нынче пеленаем души,
Ребята из пифагорейской школы,
Суровые аттические парни
Спросили у мудрейшего: «Учитель,
Ты всё постиг, всему назначил цену,
Расчислил вечность, ввёл соотношенье
Добра и зла, терпения и страсти,
Ты сделал геометрию свободной
От суетной натуги землемера,
Так отомкни своим ученикам
Затекшие неразуменьем вежды,
Сориентируй нас и, наконец,
Определи, как поступать с бобами.
То ты твердишь, что дух от них тяжелый
В утробе развивается, мешая
Образоваться истинному духу
Божественного миропостиженья,
Ещё и прибавляешь, мол, обличьем
Они подобны сокровенным членам,
Что непохвально, да ещё и судьи
Бросают ими жребий, оставляя
Взыскующих вот именно на них же;
То, сказывают, ты их поедаешь
В количествах немеряных, рискуя
Прослыть таким нескромным бобоедом,
Что как-то это даже несовместно...»

«Друзья мои, — ответствовал мудрейший, -
Что пользы в наш уклад переносить
Каноны безусловные науки,
Во всём искать не принцип, так резон.
Бобы, жуки, быки, гекатонхейры —
Всего лишь знаки, символы, предметы
Простого проектированья жизни
На плоскость равнодушного абака.
Здесь налицо смешение понятий,
Извечный дисконтакт первоосновы
И функции, контекста и подтекста,
Сеченья и секущего предмета...».

Но вдруг истошный вопль — «Сиракузяне!
И значит, надо как-нибудь спасаться,
Но как, когда с боков уже припёрло,
А впереди бобовые угодья,
Густые плети в два и выше метра.
«Вперед, учитель! Нас они спасут!»
Но мэтр застыл. Ну нету сил топтать
То, что никак пока не удаётся
Ни возвести в нормальный абсолют,
Ни вывести из прорвы подсознанья.
Застыл, как перст, упёртый в небеса,
И тут же был настигнут и зарезан,
Как деловито позже нам поведал
Невозмутимый Диоген Лаэрций...

И вот прошли тысячелетья. Вот
Век суперзолотой, сплошной прогресс.
Но те же сны, и так же давит свод
Ненастьем оцинкованных небес.
Проникновенно утоляясь прошлым,
Извечный репетирую урок:
Что ныне мнится призрачным и пошлым,
Имело смысл, и видимость, и прок.
Но иногда, когда невдруг накатит
Слепая тень блистательной судьбы,
Я вспоминаю не квадратный катет,
А сплошь непроходимые бобы.