Виктор Иванович Кедров: «Работал я перед войной шофером…»

Виктор Иванович Кедров

Сейчас, когда празднуется 70-летие Победы в Великой Отечественной войне, многие вспоминают своих дедов, прадедов, бабушек и прабабушек, которые прошли через войну. К сожалению, в наши дни часто замалчиваются одни факты о войне — и «выпячиваются» другие, более приглядные. Поэтому особенно ценны воспоминания тех, кто сам прошел войну и видел все своими глазами.

«Я вспоминаю своего дедушку, Кедрова Виктора Ивановича. Он тоже прошел через войну. Попадал в окружение, был ранен, выжил. После войны жил в Пушкине. Дожил до 76 лет и умер в 1995 году. Однажды в 1987 году — возможно, даже 9 мая — мы пришли его поздравить с праздником и попросили рассказать о войне. С собой был кассетный магнитофон, и его рассказ записали на пленку. И сейчас, когда я ставлю эту запись, я окунаюсь в далекий 1942 год, наверное, самый сложный в войне для нашей страны», — рассказывает журналист Максим Горсков.

Виктор Иванович Кедров. Воспоминания о войне

Работал я перед войной шофером, строительство № 102 министерства путей сообщений. После Финской войны мы начали делать железную дорогу. Сейчас там станция называется Сосново.

И вот на этой трассе меня застала война. Над нашим строительством летели уже «Мессершмитты», иногда появлялись немецкие бомбардировщики. Мы недолго проработали, может быть, дней 15-20. А потом решили нас эвакуировать. На Министерство путей сообщения была наложена бронь — в армию не брать! Вот и решили нашу организацию эвакуировать в Свердловск.

Когда мы прибыли в Свердловск, часть наших людей отправили на работу в город Серов — это километров 500, может быть, от Свердловска на север. А нас как давнишних работников оставили при Свердловске при управлении железной дороги. Потом, месяца через два, стал формироваться бронетанковый полк имени Сталина. В этом полку должны были быть все коммунисты. На каком основании я попал — это высшая администрация должна знать. Может, кого подменил? Но факт, что попал.

Наш бронетанковый полк бросили в тыл немцам. И полк гулял там месяца 3 по тылам немецкой армии, громил их всех, все скопления войск. Но однажды нас нащупали. И пускали на нас такую авиацию, что было страшно в воздух смотреть! И солнца не было видно. Весь наш полк был так разгромлен, что никто не знал, где находится какой танк. Но каким-то образом двум танкам все же удалось прорваться через линию фронта и попасть к своим войскам. Там наши экипажи отправили на отдых, а машины передали в пополнение к другим танковым частям.

И когда я забыл уже о войне уже, меня опять мобилизуют. Попадаю на фронт, километров 30-40 от Ворошиловграда (ныне Луганск — прим ред.). Там я был адъютантом у командира батальона. Сорок второй год был. Очень тяжелый год. Наши войска просто летели кувырком от противника. Отступали группами по 3-5 человек. И когда хлынуло это отступление, командир батальона подошел ко мне и отдал приказ: «Товарищ сержант, отдайте своего коня лейтенанту!»

Я не знаю, поднялись ли у меня волосы дыбом тогда или нет. Такой критический момент, безвыходное положение, немец уже наседает. Сказали бы раньше, что возьмут лошадь... И что мне дальше делать самому? А в такой критический момент уже и частей наших нет по дороге, они отступают, все уже ушли. Ну, думаю, это гибель! Выхожу я на центральную дорогу и вижу — едет казак на бричке, гонит лошадь в галоп. Я встал на дороге: или дави меня, или остановись! Лошадь прямо передо мною на дыбы встала, остановилась. Я прыгнул в бричку — «Гони!»

Когда проезжали Ворошиловград — город весь в пламени был. Нам страшно, лошадь фыркает, мы ее гоним, она не идет. Жарко ей. Но кое-как проехали. Проехали, дали коню отдохнуть немного и сами в чувство немного пришли. И вот под Новочеркасском, в 12 километрах, был небольшой лесок. Это приблизительно на полпути от Новочеркасска до Ростова. Мы заехали в лесок, а там было все брошено! Такие богатейшие склады интендантские: и вооружение, и продовольствие, и обувка-одежка — все было брошено, сами все удрали. Тогда я подумал-подумал и этому сержанту говорю: «Ты никуда отсюда не уходи! До Ростова 12 километров, я проеду туда, узнаю, какое положение». Когда я прибыл в Ростов, то увидел, что все улицы были забиты войсками для отступления. А единственную переправу через Дон немцы все время бомбили, не давая нашим войскам возможности для отступления. Я вернулся опять в лесок, пробыли там еще сутки. А что? Еды много, выпивки много, что нам там торопиться? Казак немного побаиваться стал, я его успокоил: «Не торопись, обожди, найдем выход!» И стал искать другой выход.

Понимаю, что в Ростове с переправой у нас ничего не выйдет, конец нам там. Тогда я пошел в деревню, что была напротив нашего леска. И смотрю, ходит паром через Дон. Паром на этой стороне, как раз грузится. Я прыгнул на паром, нашел начальника. Надо еще сказать, что прежде чем идти в эту деревушку, я в лесочке надел на себя все комсоставское обмундирование. Спрашиваю у сержанта: «Ну как?» — «Ух, бравый стал офицер!» — говорит. «Ну вот, — говорю, — так и надо». Так вот, знакомлюсь с начальником парома, спрашиваю, где начальник переправы. Он отвечает: «На той стороне». — «Тогда я с вами поплыву туда к начальнику!» — «Хорошо, хорошо, пожалуйста!»

Все офицеры в это время с себя посрывали погоны — черт его знает, кто это, полковник, генерал или адмирал! А когда я надел форму, они передо мной все козыряли. Так и так, товарищ офицер, что нам делать, какую оборону нам занимать? А я думаю: «Какую оборону? Надо бы погоны свои надеть, да им объявить, кто я». Но мужества не нашлось. Прибыли на тот берег, нашел начальника переправы, майора, он в землянке сидел. Так и так, говорю, специальная отдельная часть, которая прикрывает отступление наших войск, требует паром! Он вскочил передо мной: «Ух, только я у вас спасение могу взять!» — «Какое спасение?» — «Дай мне хоть винтовок или еще чего-нибудь для обороны!» Я, говорю, дам тебе ящиков пять гранат, штук 20 винтовок, патронов — сколько хочешь. Он прямо встал на колени передо мной и чуть не расцеловал. Сразу вызывает начальника парома — паром в нашем распоряжении! Я говорю: «Вот сейчас переправлюсь и все оружие вам дам».

Переплыли. Говорю, пусть паром стоит, пока к вам не соберусь. А до парома 10 километров. Прибегаю — мой казак на месте, слово держит. Нагрузили все, что я обещал: винтовки-гранаты, еще бочку вина и еще бархат со сцены. Так вот идешь по деревне, отрежешь кусок бархата, на еду поменяешь. Ну и пошли мы путешествовать. Мало того что я бричку с лошадьми на паром погрузил, я еще в пристяжку взял белого жеребца. Жалко немцам было оставлять. Подошел, в нос его поцеловал: «Ну, дорогой, выдержишь? Пойдем со мной!»

На паром некуда его было ставить — прицепил на веревку, пошел вплавь. Я стоял и все говорил: «Не отставай, плыви, плыви!» Ноздри раздулись у него — дальше некуда... Доплыл! Дон переплыл! На берег вышел, еле шатался. Дали отдохнуть ему часа два, дал ему буханку хлеба, овса. Потом конь оклемался. И пошел я по степям на этой бричке, и лошадь за мной идет. Так дошли мы до кавказских хребтов. Зашли в какое-то село. Там еще большая церковь была. Я автомат на плечо — и пошел. И тут увидел своего начальника штаба и комиссара. Они мне рады, я им рад. Говорят, будь с нами! Позавтракали мы с ними, потом я автомат на плечо — и пошел по деревне. Заметил через щель в заборе одну легковую машину. Смотрю, грузят ее и в багажник, и сверху — всюду. Я постучался — не открывают. Я автомат взял и очередь вверх — «Откройте!» Открыли. Спрашиваю: «Кто вы такой?» Он назвал себя большим чином Райисполкома. Спрашиваю: «Куда вы собираетесь?» — «Как куда? Эвакуируемся. Отступаем!» — «Знаете, что на расстоянии 80 километров от передовой линии до тыла эта зона находится в распоряжении воюющих войск?» — «Да, да...» — «А куда же вы? Разгрузите машину? Машина нам нужна». Они разгрузили. Я сел в машину и поехал. Приезжаю к своим начальникам. Как они рады были! Спрашивают: «Где ты взял? Откуда ты взял?» — «Да вот, один идиот решил удирать». — «Молодец, молодец!» Ну и пошел на этой машине...

Во время отступления, когда мы прибыли под Кавказские, наша колонна собралась на центральной дороге. И немцы однажды устроили нам такую панику — в нашу колонну, где тысячи людей, лошадей и машин, не понять какие рода войск идут, затесались немецкие разведчики. Ночью как стали палить — то тут, то там по колонне! Такая паника поднялась! Кто, откуда стреляет по своей колонне? Никто ничего не разберет. Такие случаи повторялись несколько раз. Я в такой ситуации, как только застрочит пулемет, беру автомат в руки, прыг за какой-нибудь кустик — и сижу, выслеживаю. В первый раз обошлось, никого не убили. Два раза были в окружении. Из окружений выходили ночью.

Еду на машине, а на меня пулеметные очереди летят: и сверху, и с флангов, и перемежается все это трассирующими пулями. Попали в двигатель, машина закипела, встала. Я себя проверил — в порядке. А начальники со мной в тот раз не поехали, понимали, что машина — отличная мишень. Сказали: «Сам езжай». И вот, когда понял, что машина без движения, открыл дверь, вывалился и пополз вперед. Долго полз. Смотрю, впереди речонка. За ней немцев уже не было. Только когда перебрался на тот берег, смог встать в полный рост. Так вырвался из окружения. Второй раз, когда попали в окружение, было сложнее. Из него выходили — на явную смерть шли. Когда самое пекло проходили, у меня все волосы дыбом встали, вся жизнь прожитая предстала за секунду как на ладони... Как я народился сразу вспомнил, как я жил, как прожил, как взяли в армию — все на свете! Ну, думаю, это что-то нехорошее. Но тоже из этого окружения вышел. Нас тогда было 500, а вышли всего человек 70.

А когда под горы подошли — в июне это было или, может, в июле, — был приказ Сталина всем комиссарам явиться в Москву на совещание. И вот, когда комиссар уезжал с начальником штаба, меня передали одной из частей. Когда они уехали в Москву, я отдыхал. Отдыхал, наверное, недели две. Речонка течет, вода чистенькая, горы. Отойду от своей части метров 500, лежу, загораю. Никто меня не беспокоил. А потом вдруг узнаю, что часть, в которой меня оставили, идет в разведку с боем.

Как я у них оказался? Меня все знали же! Я на машине ездил в каждую роту, в каждый батальон. Все со мной знакомы, все ко мне подходили, через меня адъютанта как адъютанта, узнавали последние новости от командования. Прибываю в часть, а там уже все уже на ногах, только команду дать — и вперед! И вот команда звучит. Я автомат взял и с ними поперся! Идем, разговариваем, все новости у меня спрашивают, я рассказываю, рассказываю про то, где наши командиры. Потом пришли на место. Стали высматривать, обнаруживать, где противник, где его основные точки. И на одну точку мы пошли в наступление, взять ее надо было. И в этот момент меня полосонуло, ранило в ногу. Я как подкошенный зверек упал на бок. По всему телу дрожь пошла — неожиданный удар такой был. Потом был госпиталь. Сначала попал в полевой, потом отправили в госпиталь в Гаграх.

Пока до Гагр ехали, у меня на ноге образовалась гангрена. Нога стала толще моего туловища, а ступня и пальцы были совсем черные. Как в госпиталь попал, врачи сходу: «Резать ногу!» Я подумал-подумал и решил, что ногу резать я не дам. Хоть там консилиум из 20 врачей собрался и все решили резать, но я сказал «Нет, я не дам!» Уже на столе лежу и говорю: «Умру здесь, а отрезать не дам!» Ну, они все разошлись. Ну а что со мной считаться — война же идет! Они свое слово сказали.

В палате остался один врач, у которого я был на излечении. Подходит ко мне, говорит: «Я отрезать ногу не буду. Операцию разрешишь делать?» — «Пожалуйста! Для этого меня сюда и привезли, чтобы сделать операцию. Но, еще раз повторяю, ноги не отрезать». Сразу подбегает медсестра, дает мне маску. Я вдохнул и ... не знаю по какому колодцу я летел там, аж сердце замирало — такой наркоз был. Лечу, все думаю, когда ж конец, я шлепнусь? Но потом успокоился. Видимо, наркоз весь выработался в организме. Когда я очнулся, был уже вечер. Лежу на столе. Смотрю, даже живот завязан бинтами. А так хорошо себя чувствую, никакой боли. Я уже почти ноги свесил, на локти приподнялся. А врачи рядом операцию делали. Как подскочили ко мне, почти на лету поймали. «Сейчас бы все пропало», — говорят. «Как пропало? Теперь живем!» — «Пропало бы все, что мы тебе позавязали!» Положили опять на стол, потом прибежали два санитара с носилками и отнесли меня в палату. Один из них задержался и говорит: «Ты знаешь, мы еще таких больных не видали!» — «Почему?» — «Да у тебя полтора ведра одной только грязи вытащили с ноги. Я сам выносил». К часу ночи я заснул. В 10 утра на перевязку. Вот тут-то... нет, я не кричал, не орал, я с врачом дрался. С этим врачом, который меня спасал, я с ним просто дрался. Смотрит на меня, спрашивает: «Как дома, как деда, баба, братья», а сам как дернет! Тут и крикнуть не успеешь. Потом уже у меня слезы градом: «Что ты делаешь?» — «Ничего, ничего, все уже кончено». Там, где кровь идет, он там и помажет, а где дернуть надо еще, там он уже инструмент приготовил. И опять — как дернет! Во время операции организм мой уже отказался и от питья и от еды. После операции врач дает мне поесть, а для меня еда как будто и не существует. «Нет», — говорит врач, — «так нельзя». Влил мне в рот грамм 50 спирта и стакан молока. Лежу, потом, чувствую, похорошело мне, повеселело. Спирт, видимо, дал некий толчок в организме. Потом врач стал ходить на рынок и покупать мне за свои деньги фрукты. В основном хурму, ее особо жевать не надо было. Постепенно я пошел на поправку.

Немцы наступали. Я лежал и уже слышал канонаду с фронта. Однажды врач пришел ко мне в палату со слезами на глазах и говорит: «Знаешь, как ты мне дорог! Эта болезнь, гангрена, неизлечима была. Сто процентов ее смертельны. А вот ты — выжил. И мне это очень интересно, и я бы тебя ни за что не отпустил, но надо. Слышишь орудия?» — «Слышу». — «Придется нам с тобою расставаться. Я тебе специально заказал самолет У-2, эвакуирую тебя на 120 км от Гагр». Куда именно — название города уже забыл (предположительно Очамчира — прим. ред.) . Он попросил, видимо, чтобы за мной ухаживали. С утра накормят, вывезут под пальму, смотрю на море. Там пробыл три недели. А оттуда уже на поезд погрузили и отправили в Сухуми, затем — в Баку. В Баку месяц пробыл. Потом переправили морем в Красноводск. Оттуда — в Таджикскую ССР. А потом выписали меня уже на гражданку. Вот и все мои похождения.

Расшифровка магнитофонной записи — Максим Горсков

Фото из семейного архива