Вещий Олегович. Повесть о светлом человеке (главы из книги)

«вещий»— красноречивый, предсказатель; провидческий, умный, мудрый, предсказывающий, премудрый, предвидящий, пророческий

(в словаре русских синонимов)

* * *

Вещий Олегович. Повесть о светлом человеке (главы из книги)... я называю его «Храмом Неба»... В Пекине есть такая древняя мраморная площадка, входишь в круг и молишься своему Богу... Бывал там, молился. Но мой храм другой. Когда-то в Павловском парке Гонзаго посадил вкруг несколько маленьких елочек. Они на краю лужайки. Было похоже на хоровод девушек. За столетия елочки выросли, вымахали метров на двадцать в высоту. Кажется, некоторых из них уже давно поменяли, и они догнали своих старших подруг. По высоте почти такие же, но тоньше.

Каждый раз, гуляя в парке, обязательно вхожу под своды «колючего» храма. Задираю голову и гляжу в просвет в центре круга, между устремленных ввысь вершин елей. Там чистый, высокий простор неба.

— Йа! Ила-Ил-Алла! Мухаммед Расул Ила! — шепчу одними губами. Это то, чему меня в детстве научила бабушка и повторяла мама. Я не знаю молитвы полностью. «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его...» Так, кажется.

Но важно не это. Важно, что душа в этот момент чиста и доверчива. Просто думаю о своем. О разном. О себе, о прожитом худо ли бедно ли... О маме, об отце, о первой любви своей Эммочке. Их уже давно нет... О сестрах своих думаю. О сыне, уже взрослом, подарившем мне двух внучек. О жене и дочери. Вон они, ждут, когда их папа помолится. Потом, они тоже войдут в круг и что-то расскажут Богу. Это уже традиция. А я и друзей сюда привожу... Василия Русакова заводил в этот храм. Он долго стоял здесь, думая о своем. Но был уже неизлечимо болен...

Звал я сюда и Фоняковых. Хотели очень, но не случилось.

А еще — думаю о своей невезучей Родине и всей нашей синеглазой Планете.

Ничего не прошу у Бога. Только благодарю его всякий раз за бесценный дар — каждый прожитый день...

«Время человеческой жизни — миг; ее сущность — вечное течение; ощущение — смутно; строение всего тела — бренно; душа неустойчива; судьба — загадочна; слава — недостоверна. Одним словом, все относящееся к телу подобно потоку, относящееся к душе — сновиденью и дыму. Жизнь — борьба и странствие по чужбине; посмертная слава — забвение. Но что же может вывести на путь? Ничего, кроме философии».

Так говорил Марк Аврелий.

1. «Зима тревоги нашей...»

В начале декабря одиннадцатого года страна выбирала в Госдуму, а питерцы еще и в Законодательное собрание города. Итоги выборов многих не устроили, после митинга на Болотной в Москве по все стране прокатились митинги протеста. Словом, тревожный декабрь, власти были откровенно напуганы, казалось, еще немного — и все рухнет.

На этом фоне я встретил свои 64 года жизни. Мы с Тошкой присоединились к митингующим, стали ходить на митинги. 24 декабря тоже собирались на сбор оппозиции. Позвонил писатель Александр Ласкин: «Вчера умер Илья Фоняков».

Была попытка написать прощальное слово, но я от этого отказался, ибо время еще не пришло. Масштаб личности Фонякова не допускал поспешности. Надо было многое перечитать, переосмыслить, все желания рассказать о дружбе с ним, казались неискренними, фальшивыми... Поэт сам об этом написал в сонете:

Обжегшись на любви не раз, не два,

Как Станиславский говорю: «Не верю!»

В ответ на все красивые слова.

Да ведь не один я любил его, скажут другие, более близкие ему люди. Только трудноуяснимо это: мы потеряли одного из самых светлых людей России...

Почти с самого начала издания журнала «Царское Село» в нем по- явился раздел художественного перевода «Поэтический глобус Ильи Фонякова» — его «фирменная» рубрика. Теперь, — это будет раздел имени Ильи Фонякова.

Последнее, что передал Илья Олегович в журнал, переводы английского поэта Герберта Ломаса. В первом номере «Царскосельской лиры» они их опубликуют с Тошкой. А еще переводы Эллы Ефремовны Фоняковой, его неразлучной «половинки».

Журнал «Царское Село» Фоняков любил. С Эллой Ефремовной они приезжали к ним в Павловск, не пропустили ни одной презентации, а вышло десять номеров. Более того, Илья Олегович активно сотрудничал и пропагандировал журнал: было несколько публикаций в «ЛГ», в петербургской печати... Однажды он устроил большой вечер в Российской национальной библиотеке, посвященный скромным изданиям: «Царскому Селу», «Изящной словесности»...

Когда в 2009 журнал перестал выходить, Илья Олегович очень расстроился... Но я успел с ним поговорить о возобновлении «проекта». «Это было бы очень хорошо, — сказал он, — „Царское Село“, думаю, важнее даже журнала „Петербург“, оно уникальное явление!»

Жаль только, что он уже не сможет подержать его в руках...

Нам не будет хватать его ясного, открытого взгляда.

2. Как начинается дружба?

Когда он на ней женился, заставил ее писать. Но сначала отправил на компьютерные курсы. Потом усадил за комп и поставил рядом мешок. Этот мешок Тошка привезла с собой, когда они сняли квартиру в Павловске. В нем — ее тетрадочки, блокнотики, разрозненные листочки, записочки — клочки бумажек, испещренные ее заметками. Дневников Тошка никогда не вела.

— До последней точки все эти записи перенеси в компьютер, — приказал, — в отдельную папку. Потом напишешь книгу.

Жена поворчала немного. Она же вологжанка. Они все такие ворчливые. Но перечить не стала. За три дня все в комп перенесла. И не отрываясь, за неделю написала свою первую повесть.

Он прочитал и заплакал. Схватил Тоню в охапку, прижал к себе.

— Господи, сказал, слез не пряча, — какую страшную жизнь ты прожила, милая! Не знаю, сколько мне осталось, но я все сделаю, чтобы ты больше никогда не знала нищеты, беды, горя...

А вскоре они осуществили свой издательский проект. Начали выпускать литературный журнал. И в первом же номере он напечатал тонину повесть. Жена протестовала: «не скромно!», но он слышать ничего не хотел.

Презентацию устроили в Царскосельском лицее. Он набрался нахальства, позвонил Фонякову, пригласил Илью Олеговича.

Много лет они общались по телефону, но встречались редко, случайно. Где-нибудь в Союзе писателей, на каких-нибудь литературных встречах, или в коридоре того же питерского радио столкнуться на Малой Садовой. Фонякова часто приглашала ведущая литературной передачи Наталья Милях. Его тоже приглашали туда выступить иногда на областном вещании.

Так что с некоторым колебанием, он решился пригласить поэта. И знаменитый поэт приехал вместе с женой Эллой Ефремовной.

Через несколько дней позвонил: «Я вам письмо послал по электронной почте, почитайте».

Он почту открыл: «... Еще и еще перечитываю прозу Вашей супруги. Она впечатляет своей подлинностью и драматизмом. И написана хорошо. Стихотворные вставки тоже неплохи...»

— Тошка! — Заорал он. — Поди быстро сюда! Читай, что Фоняков о тебе пишет.

Испуганная, прибежала из кухни. Вперилась в экран монитора:

«У меня возникла мысль: не выдвинуть ли это произведение на соискание премии Санкт-Петербургского литературного фестиваля? Он проводится ежегодно, в 2007 году в четвертый раз... Так что, если решитесь, — медлить не надо... Будьте здоровы! Желаю успехов. И. Фоняков».

Тоня прочитала письмо и, молча, опустилась на диван. Глаза расширились. Ни слова вымолвить не может. Впрочем, к этой истории с книжкой жены автор еще вернется.

А они с тех пор стали дружить.

3. В Павловске

Когда у Тошки вышла первая книга прозы, они — Илья Олегович и Элла Ефремовна, не смотря на плохое самочувствие, приехали на своей старенькой «Ладе» в Павловск, на презентацию.

Прозаик-царскосел Александр Ласкин был поражен: «В сорокоградусную жару приехали! С ума сойти!»

Это был их последний приезд в Павловск... Они любили Павловск и часто приезжали к нам. Илья Олегович всегда поднимался на сцену, говорил добрые слова, читал стихи. Элла Ефремовна выступать не любила, но неизменно сопровождала мужа. Бывали они и на застольях, пил Фоняков всегда в меру, но поесть любил, похваливал пиццу Тони или ее «фирменные» блины.

Когда мне стукнуло 60, в Павловске собралось много гостей. Приехали друзья-однокурсники, районное начальство, поэты и писатели... И конечно, Фоняковы. После торжественных речей и поздравлений в городском доме культуры, переместились в местную гостиницу, где в ресторанчике был накрыт стол. Фоняковы скромно сели в сторонке, но все время притягивали к себе внимание моих друзей-однокашников, постоянно подходивших к ним. Попросив разрешение присесть, тихо беседовали по очереди. Как исповедовались... Потом в письмах неизменно передавали приветы.

На том юбилее с Фоняковым встречался и мой лучший друг, чеченец Муса Ибрагимов. И будто даже обиделся на меня:

«9 января 2012 года. Ты мне и не сказал, что умер Илья Фоняков. Все мы смертны, но жаль... Уходят последние поэты советской страны. Сейчас так кажется, что все в той эпохе было чище и светлее, и поэзия поэтичней, и поэты величавей. Пусть земля ему будет пухом...»

Не полюбить эту пару светлых людей было невозможно.

4. «Овертайм»

В России хоккей любят, потому английское слово overtime не требует перевода. Но не для посвященных скажу: когда в хоккее три периода уже позади, а победитель не выявлен, назначают дополнительное время. До первого гола. Гол — это смерть. После него игра заканчивается.

Последняя книга Ильи Фонякова, вышедшая при жизни, так и называлась: «Овертайм».

У него не было никаких иллюзий. Он знал, что тяжело болен, безнадежно. Жизненное пространство и время делил между больничной койкой и «вечным городом», который он беззаветно любил. Тут жила его Муза, верная и бесконечно родная. Здесь жили и творили его друзья — братья и сестры по перу. Его многочисленные ученики, зачарованные, бродили по городу. Наконец, здесь жили его стихи...

Презентация книги стихов «Овертайм» проходила в Книжном супермаркете «Буквоед», что занимает теперь едва ли не половину первого этажа гостиницы «Октябрьская», на Невском проспекте. Напротив Московского вокзала.

Фоняковы скромно сидели за столиком вместе со своим старинным другом Александром Ильичом Рубашкиным. Потом, когда горечь утраты немного притупится, я попрошу его написать о Фонякове в журнал «Царскосельская лира». Александр Ильич откликнется двустраничным текстом «После «Овертайма», пришлет фотографию из своего архива и малоизвестное стихотворение Ильи Фонякова «Дальняя оглядка».

«Земную жизнь пройдя до половины...» Эту строчку Данте Фоняков любил и часто повторял. По этому поводу Рубашкин написал: «В стихотворении, давшем название всей книги, автор отослал читателя к строке из поэмы Данте. По Данте, эта «половина» — 35 лет, а значит, в 70 умещается вся жизнь. Что сверх того — «овертайм», то есть «дополнительное время».

А начинает Александр Рубашкин свои короткие воспоминания с одной остроумной затеи Фонякова: «В новом веке поэту Илье Фонякову (17.10.1935 — 23.12.2011) было трудно издавать свои книги, он готовил при помощи компьютера „листовки“ тиражом два десятка экземпляров и дарил их рисунки».

Помню эти «листовки»... Желтые, синие, зеленые, красные. У меня тоже хранились несколько штук, подаренных автором. Нередко, на «литературных тусовках» Илья Олегович делал из них бумажные самолетики и запускал в зал.

Встречу открыл Евгений Жуков. Выступили Александр Рубашкин, актриса Лариса Малеванная. Говорила хорошо, но мне показалось немного с пафосом и чуть-чуть по-актерски. Но все равно хорошо. Говорила, что знакома с Фоняковым один год, но голос его и стихи знает и помнит давно, по его выступлениям на «Радио Петербурга».

Эти выступления я тоже помнил. Тогда живы были еще на кухнях радиоточки и в квартирах часто звучал голос поэта. Ведущая литературной передачи Наталья Милях (Гранцева), зная это завораживающее свойство голоса Ильи Олеговича, часто его приглашала. Вот и сейчас, в «Буквоеде» звучал его голос. Все такой же звенящий, молодой...

А голос у него не менялся. До конца. Не дребезжал старчески, был все также звонок и чист. И до конца — в здравом уме и твердой памяти. Говорят, за день до смерти позвонил Валерию Георгиевичу Попову, председателю Союза писателей Санкт-Петербурга, и просил учесть его голос при голосовании на отчетно-выборном собрании.

Александр Рубашкин вспоминает: «Илья Фоняков долго болел, с болезнью боролся мужественно, сначала определив заключительный раздел книги как «Последний рубеж обороны», а потом, в течение своего последнего года, написав еще многие произведения удивительной стойкости, силы и выразительности. Таково, к примеру, стихотворение «Пятая колонна».

Да, это стихотворение Илья Олегович написал позже, когда книга уже вышла:

«Старость, словно пятая колонна.

Двери открывает изнутри...»

Жаль. В «Последний рубеж обороны» это стихотворение встало бы как пазл.

Вот эта книга избранных стихов 1963-2012 годов. На обложке — портрет Фонякова — дружеский шарж Эллы Ефремовны, а под обложкой — дорогая надпись: «... Сердечно дарю свою неожиданную книгу! Будьте счастливы! Илья Фоняков. 18.12.10».

«Овертайм» — толстая книга. В ней почти триста страниц. Но тираж скромный — 500 экземпляров. Да и на тот деньги собирали «всем миром», по инициативе Евгения Жукова, директора издательства «Любавич». Книга Фонякова была первой. Потом также издали Галину Гампер, Вячеслава Лейкина, Олега Левитана...

— Хорошая затея, когда поэзия не востребована, — горько подумал я, а Жукову сказал, — Жму руку! Доброе дело сделал, спасибо!

Из переписки

Илье Олеговичу — от Тони

Здравствуйте, дорогой Илья Олегович!

Хочу сердечно поблагодарить вас за вчерашний поэтический вечер. Правда, мне хотелось возразить Ларисе Малеванной, сказавшей, что поэты живут в выдуманном мире. У вас-то в стихах как раз не выдуманный мир, а дыхание самой жизни, причем взгляд реалистичный, строгий, ироничный и одновременно очень добрый, человечный, трогательный. Я желаю вам спортивной стойкости, мужества, потому что, как сказал мой дядюшка, «волей своей силён человек».

А еще хочу поделиться с вами тоже неожиданной радостью. Оказывается, мой словарик диалектов оказался востребованным в Институте лингвистических исследований на Тучковом, 9. Меня там радушно встретили и пригласили сотрудничать. Оказалось, многие слова в моем словарике записаны в 19 веке и считались «умершими». А благодаря моему подтверждению, их жизнь продлилась, оказывается, на сто с лишним лет. В институте словари готовят к переизданию с дополнениями, ими интересуются зарубежные исследователи. Так что недаром я относилась к этим словам, как к одушевленным существам.

Еще раз благодарю вас за ваши уроки доброты. Передавайте привет и

пожелания здоровья Элле Ефремовне.

С уважением, Тоня.


Дорогой Илья Олегович, Тошка написала вам хорошее письмо, я повторяться не буду, просто присоединяюсь. Когда я вас вчера слушал, у меня в голове вертелись Кант и Декарт. «Две вещи наполняют душу все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них. Это звездное небо надо мной и моральный закон во мне». Цитирую по памяти, м.б. не точно, но за смысл ручаюсь. И о Рене, о его знаменитом принципе сомнения: «Cogita ergo sum». Вот и в ваших стихах: и мораль, и закон неба, и какая-то детскость, и глубоко скрытое сомнение. Вот все это и делает ваши стихи светлыми и чистыми, искренними и ироничными чуть-чуть...

А «Овертайм» для меня несет гораздо больший подтекст, чем вы вчера объяснили. Я вижу это «Дополнительное время» — как дар бога,

открывшего для вас «второе дыхание». И вы восприняли его и ответили невероятным творческим взлетом, тем самым и таким образом, принеся свою благодарность Жизни. Высокопарно, правда? Но ведь по сути так и есть.

Спасибо вам! Я очень счастлив, что Судьба свела меня с вами и дала мне право быть вашим другом.

5. Дружба

Писать об этой дружбе непросто. А тем более, не просто было дружить. Все ведь соизмеряется масштабом личности, уровнем ее культуры, духа, морали... Что уж говорить о высоком профессионализме Фонякова-поэта. Да и никогда бы он не осмелился публично назвать Илью Олеговича «своим другом», если бы сам Фоняков однажды не написал ему: «...и мы с Вами не только успешно сотрудничаем, но, смею сказать, дружим».

Когда он написал первый набросок и дал его почитать жене, она его «разнесла» в пух: «хвастовство, казенный стиль...» Никакого «хвастовства» конечно не было. Илья Олегович Фоняков завел свой постоянный раздел в их журнале : «Поэтический глобус Ильи Фонякова». В последние годы поэт с увлечением занимался переводами зарубежных поэтов и они гордились, что доселе совершенно незнакомые поэты-чужестранцы впервые были представлены русскому читателю, благодаря Фонякову, профессионалу высочайшего уровня. Любой издатель и редактор этим бы гордился. Тем более, что вел Фоняков свой раздел совершенно бескорыстно. Зато радовал своих зарубежных друзей, посылая им номера журналов с их стихами на русском языке.

В Петербурге, да и не только в нем, Илья Олегович Фоняков, кажется, среди своих коллег пользовался неизменным уважением. Во всяком случае, ни от одного знакомого поэта или прозаика никогда ничего плохого он не слышал.

Как-то у них в доме провели несколько часов Всеволод Владимирович Овчинников со своей женой Музой Павловной. Зашла речь и об Илье Олеговиче. И надо было слышать, с каким «респектом» говорил о нем автор «Ветки сакуры» и «Корней дуба». Оказывается, книгу Фонякова он читал и знал.

Из переписки

Спасибо, дорогой Илья Олегович, за ваш великолепный отзыв! Горжусь, что дружу с вами. И спасибо за то, что вы нас с Тоней понимаете. Вести журнал вдвоем очень непросто, это правда. Но мы счастливы! Такие люди нас окружают!

Знаете, на прошлой неделе были у нас в гостях Всеволод Владимирович Овчинников и его жена Муза Павловна. Ему 85, но держится молодцом. Очень тепло о вас отозвался. Пишет стихи, оказывается. Хорошие. Он свой вечер провел у нас в ДК, а потом зашли к нам.

А вы то с Эллочкой Ефремовной в наши края не собираетесь? Посидели бы с вкусными блинами жены, по парку бы погуляли... Ой как было бы здорово! Воздух у нас исцеляющий! Мы едва ли не каждый день с Тоней туда ходим. Как в раю! Только намекните, я вас встречу. Приезжайте, если здоровье позволит, дорогие наши. Обнимаем. Тоня, Я.


Дорогой Гумер Исламович, вы меня порадовали сообщением о «теплом отзыве» Всеволода Овчинникова насчет моей скромной персоны. Мы ведь с ним не встречались никогда. Стало быть, знает меня по публикациям. Моя первая книга о Японии («Восточней Востока») выходила первым изданием как раз тогда, когда все зачитывались его «Веткой сакуры». Он — японист-профессионал, и его оценка очень важна для меня.

Насчет «приехать и встретиться» — пока ничего определенного сказать не могу. Медицина держит меня на коротком поводке, самочувствие

нестабильно. Иногда все же выбираюсь в свет, но ненадолго, на вечерок. А дальше видно будет.

С лучшими пожеланиями вам и Тоне — И.Ф.


Мы рады, дорогой Илья Олегович, что порадовали вас своим письмом.

Объясните своим эскулапам, что держать поэта на коротком поводке преступно. Поэт должен всегда быть в гуще. Но мы терпеливо будем ждать вас с Эллой Ефремовной. Обнимаем, Поправляйтесь! Гумер и Тоня.

Мужская дружба — трудное дело. В связи со сказанным, он призывал себя к сдержанности. Дружба ведь — это прежде всего огромное уважение к тому, с кем дружишь. Что греха таить: друзья разные бывают. Минувшей ночью один такой «друг», хорошо «поддав», принялся звонить им в три часа ночи, считая, что другу позволено все. Перебудил всех домашних, пришлось отключить телефоны. До утра не мог он заснуть...

Ничего подобного изначально немыслимо в их отношениях с Фоняковым. Их дружба стала итогом творческого сотрудничества. Как-то еще при жизни Фоняковых он написал трехстраничную зарисовку. Называлась она «Дружба». Написал для книги «Люди добрые». Вот кусочек оттуда: «Илья Олегович вместе с женой, поэтессой Эллой Ефремовной довольно часто наезжают в Павловск. Были они здесь и на 60-летии Юфима в 2007 году, а поэт приглашал его с Тоней на свои „мероприятия“, так они побывали Пэн-клубе на творческом вечере Фонякова, посвященном творчеству поэта-переводчика».

* * *

Первая книжка стихов Ильи Фонякова вышла в Лениграде в 1957 году, когда ему было 22 года. А печататься начал гораздо раньше. Об этом он сам рассказал в журнале «Царское Село» № 1- 2007 г. в своем небольшом эссе «Мое Царское Село»:

«В этом городе я впервые напечатался. В местной газете, называвшейся тогда „Большевистское слово“. В 1950 году. Мне было 14 лет. Рискованная параллель: много лет назад другой обитатель Царского Села также в 14 лет опубликовал свое стихотворение. Называлось оно, как известно, „К другу стихотворцу“ и было не только талантливым, но и вполне профессионально зрелым. Увы, о моем опусе этого сказать было нельзя. Называлось он, конечно, „За мир“:

От Мурманска до Занзибара,

В горах, в морях, в любой стране,

По всем фронтам земного шара

Война объявлена — войне.

За эти высокоидейные строки был даже выплачен гонорар: 37 рублей 06 копеек. Хватило на маленький торт „для дома, для семьи“ и на мороженное в течение нескольких дней. Так что Царское Село — еще и город моего первого заработка».

А когда настала пора выходить на пенсию, пишет далее Илья Олегович, он в «Публичке» разыскал и отсканировал тот номер газеты и литературный стаж поэта стал исчисляться с этой «детскосельской» публикации.

Хотя, он «к сожалению, никогда не жил подолгу в этом городе», Пушкин в жизни Фонякова, по его собственному признанию, сыграл «весьма значительную роль»: «Помню его послевоенным, когда в руинах лежали не только Екатерининский дворец, но и многие жилые дома. Один из моих приятелей завел меня к себе домой, задрал край огромной географической карты, занимавшей всю стену, и под картой обнаружились огромные буквы, намалеванные синей краской по-испански: «Вперед, Испания! Да здравствует Франко!» То был след квартирования в городе, в период его оккупации, испанской «голубой дивизии».

Та же газета «Большевистское слово» обратило внимание на этого мальчика еще за год до публикации его стихотворения. Вот отрывок из моего письма к другу: «Тошка позвонила «сверху», едет в шахматный клуб им. Алехина в Пушкин. Она каждое воскресение туда ездит: обожает древнюю игру. Клуб тоже старый, знаменитый, туда Илья Олегович еще пацаном бегал. В 1949 году пушкинская районка, тогда она называлась «Большевистское слово» написала о нем: «Серьезного успеха добился самый молодой участник — 13-летний Фоняков, — писала газета в заметке о шахматном турнире на первенство Екатерининского парка...- Уже на четырнадцатом ходу он заставил сдаться Иончика, поймав его на незнании острого гамбита Эванса...»

А сам Фоняков, вспоминая ту пору, написал в своем эссе: «Шахматный клуб Екатерининского парка, располагавшийся тогда в павильоне «Концертный зал», заслуживает упоминания хотя бы строчкой в истории Царского Села. Там собирались и сражались настоящие энтузиасты. Признанным лидером был Владимир Васильев, ныне известный поэт-переводчик. Участвовал в турнирах и отец его — Ефим Васильевич. Играл он слабее сына, но своей импозантностью и значительностью вносил черту некоей солидности в нашу разношерстную и разновозрастную компанию. Вторым по силе после Васильева-младшего слыл токарь авторемонтного завода Петр Вересовкин. «Как ты думаешь, сколько мне лет?» — спросил он меня однажды. "Лет сорок«,— сказал я. «Двадцать шесть,— грустно поправил Петр. — Война состарила».

Одно время клубом руководил известный тогда ленинградский мастер Леонид Шамаев. Было чрезвычайно интересно, почесывая одну босую ногу другой, следить, как он манипулирует плоскими фигурами на большой демонстрационной доске, объясняя очередной дебютный вариант. "Отойди, ты же все равно ничего не понимаешь«,— говорил из-за моей спины какой-нибудь дядечка. Я послушно делал шаг в сторону, а потом, улучив минуту, невинным голосом спрашивал нашего педагога: «Леонид Иванович, а что если побить на d4 не конем, а ферзем?» Аудитория начинала гудеть, спорить, а Шамаев соглашался: «А ведь он прав! Такой вариант возможен...» И я с торжеством оглядывался на того, кто сказал: «Ты же все равно ничего не понимаешь».

Там, в одном из «пушкинских» турниров, я выполнил норму первого разряда. Получил документ и... остановился на этом: другие занятия увлекли. Играл только изредка в профсоюзных командных соревнованиях. Однако в стихах моих прежнее пристрастие след оставило. В разное время были опубликованы «первая» и «вторая» шахматные элегии. Третья, «компьютерная», пусть откроет нынешнюю подборку...

Он любил этот город, любил приезжать сюда. И всегда, если был относительно здоров, откликался на мои приглашения. А в первый раз он приехал в лицей, где состоялась презентация первого номера «Царского Села». Может быть потому, что в лицее преподавал его дед по материнской линии. Но это уже совсем другая история:

Время деда щадило. Уж так, слава богу, случилось,

Видно, время тогда не совсем еще ожесточилось,

Полетело вперед, на лету постепенно лютея,

Но не дожил до худших времен педагог из лицея

Умер смертью своей, проходя у лицейской ограды,

Ни Большого Террора не знал, ни войны, ни блокады.

* * *

«Все следует делать, обо всем говорить и помышлять так, как будто каждое мгновение может оказаться для тебя последним. Если боги существуют, то выбыть из числа людей вовсе не страшно: ведь боги не ввергнут тебя во зло. Если же богов не существует, или им нет дела до людей, то, что за смысл мне жить в мире, где нет богов и нет промысла?» Так говорил Марк Аврелий.

Тоня потащила его в парк. И прежде всего, они пришли к своим елям, в свой «Колючий» храм. Сания вошел в темный круг и поблагодарил Всевышнего. За то, что даровал еще один кусочек жизни, чтобы он смог написать эту книгу.

За то, что рядом с ним его Тоня, а там, в Питере учится его дочь.

За то, что у него есть любящий его и любимый им сын и его дочери, две пухленьнькие внучки Юфима.

За то, что живут на свете любимые его сестры и их дети, и дети их детей.

За то, что в этом огромном мире у него много друзей, которых он любит и ценит, а они любят и ценят его.

И вообще за то, что в этом огромном мире есть Любовь, ради которой и стоит жить!

[adsense:336x280:0700207108]