Военная драма

О газете       Архив номеров



НЕМЕЦКИЙ ПЛЕН, ПОБЕГИ, ВОЗВРАЩЕНИЕ В СТРОЙ

Полковник Алексей Михайлович Машенкин — ас, прошедший всю Великую Отечественную войну и не однажды представленный к званию Героя Советского Союза, но так и не ставший им, хотя по числу сбитых вражеских самолетов вполне заслуживал высокого звания. Помешало этому пребывание в немецком плену после того, как он был сбит в сентябре 1943 г. при боях на Украине.

В дневнике, который вел в те годы наш земляк, герой-летчик, как раз описывается его пребывание в плену, два побега и не менее тяжелые обстоятельства его возвращения в боевой строй после выхода к своим. Отрывки из этого уникального дневника, подготовленные сыном героя-летчика художником В. А. Машенкиным, мы предлагаем сегодня читателям «ЦГ».

О первых неделях плена А. М. Машенкина рассказывалось в предыдущем номере газеты.

КОНЦЛАГЕРЬ

...Привезли в концлагерь. Несколько рядов проволоки, пыль, ветер, на земле сидят худые обросшие наши бойцы и офицеры, большая антенна-мачта и на ней флаг германской власти. Все это было так мрачно, не передать на бумаге.

Нас, раненых, поместили в лазарет, где работали наши военнопленные врачи, санитары, фельдшеры. Когда меня снимали с машины, санитар Ванюшка, увидев на мне ордена, взволнованно вскрикнул, сразу же приказал их снять и сам помог. «Ведь здесь любой, даже наш русский полицай, снимет», — заявил он. С тех пор я их уже прятал.

Я многим обязан нашему военнопленному врачу, который при отсутствии почти всяких лекарств не допустил большого уродства на моем лице. Замечательных, чутких людей я там встретил, еще раз уяснив себе поговорку, что только в горе и нужде познаются люди. Марганцовка часов 6–8 сильно подрала лицо и руки, но зато мне сразу стало лучше. Немецкую маску, от которой гноилось все лицо, он снял.

В этом госпитале я встретил знакомых летчиков. Каждый день помирало несколько человек. Врачи не имели стерилизованных материалов, мединструментов. Больных кормили скверно: баланда, сваренная из шелухи подсолнечника, и кусочек грязного хлеба. Правда, нас, летчиков, кормили отдельно. Над нами шефствовала какая-то немецкая авиачасть, как нам объяснили.

Числа 15 октября нас посетил немецкий штабарц (немецкий врач) и отобрал 10 тяжелораненых летчиков, в их число попал и я. Нас привезли за город в немецкий лазарет в поселке Сухая Балка. К тому времени я уже видел хорошо и сравнительно хорошо ходил.

Поместили нас в отдельной комнате, где окна были забиты решеткой. К нам приставили «тотального» немца. Он, лысый, ни слова не понимающий по-русски, очень донимал и смешил нас. Мы с Палащенко и Андрюшка (летчик Пе-2, фамилию не помню) чувствовали себя всех лучше и решили втроем совершить побег.

В ночь, в которую мы захотели бежать, не задалось. Шел дождь, и охранявший госпиталь часовой прижался к стене под карнизом недалеко от нашего окна. Бежать нам не удалось.

Наутро мы увидели массовое отступление немцев на этом фронте (первое наступление наших войск на Кривой Рог). Мы обрадовались, что положение облегчается, но преждевременно. Госпиталь тоже эвакуировался, и нас озлобленные немцы в это утро 19 октября привезли обратно в лагерь. Здесь была суматоха. Раздавались крики и команды немцев, они спешили! Строили пленных по 1 000 в колонны и уводили этапом. Все это мы с тревогой наблюдали из окна нашего лазарета. Наконец, на второй день лагерь опустел, остались одни мы да где-то за рядами колючей проволоки здоровые летчики, которых охраняли отдельно. По двору лагеря осенний ветер гонял обрывки бумаги, тряпки и пыль.

ПЕРВЫЙ ПОБЕГ

Утром 21 октября мы услышали во дворе крики, выстрелы в городе, изредка взрывы — это немцы готовились к отступлению.

...Стали слышны глухие раскаты артиллерии, а последние ночи сильно тревожили бомбардировками страшные и милые наши ночные Бостоны и У-2. В лагере 22Х была паника. На его территории были большие продовольственные и вещевые склады. Туда врывались сначала пьяные немцы и выносили ящики с конфетами, маслом. Грузились и уезжали. А потом уже пробралось гражданское население, которое тоже все тащило.

Мы наблюдали все это с большой тревогой и волнением. Наш лазарет был еще за колючей проволокой, но уже были смельчаки, которые пробирались на склады и возвращались. Мы трое: Палащенко, Лодвигов и я пробрались в вещевые склады. Кипы одежды расстрелянных, наверно, еще в 1941 г., обувь и детское. Десятки тысяч заготовленных деревянных колодок — обувь новой Европы. Наскоро схватив первое попавшееся, мы пробрались в сарай с кизяком и переоделись там, скинув свое.

Посоветовавшись, мы, не дожидаясь вечера, пошли на риск. Под маркой «цивильных», таскающих барахло, вышли из лагеря. Помню, страшно колотилось сердце, когда проходили ворота. Вот последний ряд колючей проволоки.

Ясно раздавались раскатистые выстрелы артиллерии и минометов. Ночью мы долго и жадно смотрели на горящий город и слушали приближающиеся выстрелы. «Скорее бы», — думал каждый из нас. Две ночи спали в дренажной трубе, хотя и было уже порядком холодно. Рабочие рудника узнали, что мы летчики, носили нам еду и все говорили о каком-то восстании против немцев. Но ничего у них не получилось. Часто потом мы вспоминали доброго старика-сторожа электроподстанции, который носил нам еду и воду...

И СНОВА В РУКАХ НЕМЦЕВ

...Фронт был уже близко. Стало холодно, а мы были в коротких пиджачках и брюках. Усталые и голодные, шли, часто путаясь и сбиваясь с направления, компаса не было. Один раз наткнулись на часового, буквально в двух шагах остановились, но то ли он, усталый, дремал стоя, то ли глухой был — не заметил нас. Отползли в сторону и снова двинулись вперед. Когда прошли основную линию обороны (замечали по ракетам), отчетливо увидели, как наши бойцы стреляли в нашу сторону трассирующими пулями. До них было так близко! Это ободрило нас, мы стали смелее и менее осторожны, пропала усталость в ожидании долгожданной встречи. Это и погубило нас. Шли гуськом уже быстро. Крик: «Хэнде хох! Хальт!» — и снова мы были в руках немцев. Они наскоро ощупав нас, положили на мерзлую землю. Я боялся за документы и ордена, которые хранил при себе, но обошлось благополучно. Было очень холодно лежать на земле. Утром, посадив нас в штабную машину, повезли в поселок. Смеясь, немец показал на восток рукой и на ломаном русском языке сказал: «Ваши». Было очень обидно, что были так близко и все напрасно.Страшно хотелось есть. Машинально щупая рукой в какой-то коробке, я взял сверток и передал Володе: «Посмотри». «Шоколад», — шепчет обрадованно и тревожно он. Была не была, хватаю еще несколько кружков и старательно жую украдкой от немца. «Только бы дольше везли», — думает каждый из нас в этот момент. Потом короткий допрос: что, как и откуда, и нас впихнули в сарай, где уже было порядочно народу. Злобный и пьяный немец закричал на меня и толкнул сильно, хватаясь за пистолет. Затем нас построили в колонну по 4 и повели обратно в Кривой Рог. И снова тот же лагерь, из которого мы бежали. Увидел знакомого санитара из госпиталя, он нам сообщил, что здоровых и больных угнали, и как будто летчиков человек 30 бежало. Через три дня нас посадили по вагонам, дали по куску хлеба и везли 8 суток. Давали немножко хлеба, редко — воды, больше грозили. На восьмые сутки я уже встал, опираясь о стенку вагона. Бежать в дороге не пришлось, как хотели. Наши соседи (нас было 49 человек в вагоне), боясь последствий, воспротивились нашему побегу.

ЗВЕРИНАЯ ЖИЗНЬ В ШЕПЕТОВКЕ

Было серое утро, моросил дождь. Было безразлично и серо на душе, еще день такой дороги, и я бы не встал, сдох. Качаясь, добрел до лагеря. Бесконечные ряды проволоки, вышки с часовыми и пулеметами. Шепетовка. Баланда и бурда утром, называемая кофе, с куском хлеба, причем половина опилок. Но выпил и понемногу поправился. Познакомился с горячими отчаянными ребятами, хотели бежать, но почему-то сорвалось. Однажды я остался на улице с поручением узнать, где больше стоит часовых и когда они сменяются. Смотрел в щели из уборной и не услышал свистка. В дверях немец осветил ручным фонариком, скомандовал, и огромная немецкая овчарка налетела на меня, схватила за ногу и потащила, умная, черт, была! Я струхнул, но остался цел.

В этом лагере я увидел настоящую звериную жизнь, борьбу за существование. Совершенно голые ноги на снегу, длинные очереди в несколько тысяч за баландой. Побои. Старался не думать о Родине, Нине, сынишках. Вечно хотелось есть. В свободное время били вшей.

От новых прибывающих пленных узнал, что наша армия взяла Житомир и Новгород-Волынский. Напротив нашего лагеря была сформирована казачья часть из донских казаков, предателей власовцев. Но немцы и им не верят. На ночь отбирают винтовки. На ночь наши бараки немцы запирают снаружи, охраняя собаками и часовыми. Везде расклеили плакаты и объявления, гласящие: без предупреждения — расстрел пытающихся бежать. Несмотря на это, побеги совершались. Мне рассказали, что в 1941 г. был голодный бунт военнопленных и массовый расстрел немцами пленных. Жутко, когда ели человечье мясо. Однажды приехал пехотный генерал, прошел со свитой по лагерю, потом уехал, и на следующий день нас погнали. В колонне нас было около 4 000, охрана была с немецкими собаками.

ВТОРОЙ ПОБЕГ

Славута. Выбитые окна, метель, голые нары. Засыпаем, вернее, стараемся, прижимаясь друг к другу. На вторую ночь, 1 января, мы, семь человек, бежали. Собирались по двое возле уборной из проволоки. Долго ожидали Юричева со стрелком Витькой, Германа Соколова, но они почему-то не выходили. Был риск, тянуть нельзя. Ходил часовой, лаяли собаки. Переползли, перелезли страшную, тошнотворную проволоку. Темнота, ямы и снова могилы. Сколько здесь похоронено тысяч?! С каждым шагом — свобода, и луна — за нас, освещая нам дорогу. Когда очутились в лесу, только тогда почуяли свободу. Как дорога свобода, может понять только тот, кто бежал. Шли кустарником, болотом, замочили ноги. Но мы упорно шли. Шли всю ночь и в полдень следующего дня вышли к деревне Симаки. Обогрелись в одной хате. Добродушная старушка покормила нас. Но эту ночь и еще две ночи пришлось пережить в лесу. В деревню заскакивали немцы, крестьяне и сами прятались, и скот прятали. Познакомились с Усарчиком, он кормил нас, и он же свел с партизанами. Как мы обрадовались, когда впервые увидели их! Нас они развели по хатам, накормили. Я остался в штабе и стал рассказывать о себе и фронте, мы ведь оторваны друг от друга с 1941 г., но больше смотрел на трещавшую и шкворчащую на сковородке свинину и картошку. Они поняли и накормили, но предупредили, чтобы не очень наедался. Через два дня я был назначен политруком партизанской группы. Отряд назывался Ленинским соединения Одуха...

К НАШИМ...

Из леса уходили без всякой справки о том, что были в партизанах, и командир нас предупреждал, что НКВД будет таскать. Мы не верили. Правда, потом убедились в правдивости его слов. Было особенно тяжело и горько, когда попали под охрану вместе с немецкими полицаями и старостами. И допросы, сколько я их прошел! Помогли ордена и документы, которые я сохранил. Сколько я перемесил украинской липкой грязи от комиссии до комиссии.

Потом попали в запасной полк в Житомире, нас одели в пехотинские обмотки синие, желтые американские ботинки, шинелька, фуфайка. И я — рядовой взвода штрафной роты. Нас называют штрафниками. Ночи я не спал, думал: за что? Разве виноват я, что первый бросился честно на врага, разве виноват, что я, обожженный и контуженный, попал с парашютом прямо к немцам в руки! Я понимаю, нужно проверить, кто приходит с «той» стороны, но как грубо все объясняют, и нет индивидуального подхода. Сколько было пережито! На другой день пошел к командиру, его не застал, но был принят его заместителем, чутким политработником. Он все до конца выслушал, проверил, и какая радость была, когда меня направили во Вторую воздушную. Я просил за своих ребят, но со мной их не отпустили. В этот день я 35 километров прошел по грязи в Яроновичи, где стояла Вторая армия. Отдел кадров. Коротко рассказал, и снова дорога: на автомашине, пешком, на железнодорожной платформе я добрался до Запорожья. Ночью 15 февраля выехал на платформе с лесом. Станция Поповка, кажется. Слез, немного обогрелся у одной хозяйки.

...Переночевав, пошел на Мелитополь, по дороге сел на автомашину, в Мелитополе комендант-бюрократ не отнесся по-человечески. У одного майора авиации узнал, где армия. Доехал до Радополовки на попутных машинах. Нашел отдел кадров. Долго смотрели на мои документы, потом смотрели в свои книги, потом куда-то звонили. Я ждал. Меня повели к начальнику отдела кадров полковнику Иванову или Седову, забыл. Он долго расспрашивал, и потом я был вызван генерал-полковником Героем Советского Союза Хрюкиным. Высокий, вежливый, спокойный, настоящий командующий. Снова рассказывал о себе. Долго беседовали. Присутствовал какой-то генерал-майор, и когда командующий сказал, что по заведенному порядку мне придется снова поехать в проверочные лагеря летного состава, я не выдержал, чуть не заплакал и сказал все от души так, что, кажется, понял сам командующий и успокоил меня. Хотел направить в дом отдыха. Я отказался. Он рассказал о нашем корпусе и подвигах. Когда узнал генерал Савицкий, что я прибыл, он дал шифровку никуда меня не отправлять и через день прилетел за мной.

Всей встречи не опишешь, но что я пережил за эту встречу с ним! Какой большой и благородный человек! Я никогда не забуду эту встречу. В корпусе сбросил свою робу, из которой не выводились вши, наконец-то переоделся. По приказанию генерала мне сшили сапоги, обмундирование. И 23 февраля я прибыл в свой полк, такой родной, долгожданный. Из друзей встретил самого первого — Петра Пескарева. Сколько было объятий, поцелуев...

Мне сразу же хотелось начать работать, воевать, но сначала не разрешили, дали отдохнуть. Видимо, к генералу все же приставали относительно меня, но он дал свое генеральское слово за меня, и я это никогда не забуду. После с ним на эту тему был еще разговор... Через несколько дней я вылетел в Харьков и оттуда привел 10 Як-9 и начал воевать.

От редакции

В послевоенные годы А. М. Машенкин жил и служил в г. Пушкине, был командиром авиационной части, базировавшейся на аэродроме в районе Красносельского шоссе. Похоронен на Казанском кладбище.