Две музы. Елена Жабинковская и Нина Савушкина

Две музы

Вот уже в пятый раз выхожу к вам, дорогие читатели, со своими рассказами о своих друзьях — писателях и поэтах. Но вдруг поймал себя на вопросе: А что это я все о «мужиках» пишу? Разве у меня подруг нет? Да есть же! Справедливость должна быть восстановлена! На этот раз представляю двух героинь своего очерка.

Они состоят в разных союзах, Лена — в СП России, Нина — в Союзе Российских писателей. Между собой раньше не общались. У каждой — свой круг друзей, интересов. Они очень разные, как и стихи у них.

Но в нашем доме сидят за одним столом. Видно, что им хорошо, уютно, комфортно. С интересом слушают друг друга. В такие минуты с сожалением думаешь о ненужной разобщенности двух профессиональных творческих сообществ писателей Питера, хочется забыть о политике, идейных разногласиях...

Лена живет в Питере, Нина — в Пушкине, переехала сюда маленькой девочкой. А Лена раньше жила в Царском Селе. Поэтому, в отличие от предыдущих, эта зарисовка будет одна «на двоих».

Елена Жабинковская

Однажды я «напугал» Елену Жабинковскую длинным интеллектуальным письмом, посланным ей по электронной почте. Там было и о Платоне, и о Борхесе, и о поэтах «Серебряного века».

— Что я должна с этим делать? — спросила несколько растерянно Лена.

— Ничего, — смеясь ответил я, — это просто так.

Но если честно, написать Леночке большое философское письмо побудили меня ее стихи. Удивительное это явление в поэзии Питера — стихи Жабинковской. Ей чужд эпатаж, внешняя эффектность, броское, порой, навязчивое у других желание как можно громче сказать о себе «любимой». Голос ее негромок, стихи строги и классически безупречны, но есть в них какая-то тайна, боль, глубокий подтекст, который, может быть, и самому автору не всегда подвластен:

Боль о прошлом, живущая в сердце змея,
Ностальгия моя, ты сродни тошноте.
Всё должно возвратиться на круги своя.
Возвратимся и мы, пусть мы больше не те...

Нина Савушкина

О Нине Савушкиной я написал несколько слов в своей повести: «Марат нежно теребил прядку еt волос, смотрел сквозь тюлевую занавеску на луну. — Прочти мне те стихи Нины Савушкиной.

...Иллюминатор Луны вплывает в астрал...
— Кто ты — надмирный сумрачный адмирал?
Я ничего уже тебе не отдам.
Ты постепенно всё вокруг отбирал,
Чтобы мне стало пусто здесь уже, а не там...

Прочтя наизусть строфу, Тошка помолчала, потом продолжила:
— Как она несчастна в этом стихотворении. Потрясающее обращение к богу: „надмирный сумрачный адмирал“.

— Не знаю, что это такое — быть несчастным. — Плечо у него затекло, но он не хотел её беспокоить. — Может быть, в личной жизни она и не очень счастлива, но зато с таким поэтическим даром разве можно чувствовать себя в чём-то обделённой? „Иллюминатор Луны...“ — мощный образ!»...

...Сначала я познакомился со стихами Лены Жабинковской. Прочёл её книгу «Свет мой зеркальце...». Потом встретился с автором. Что было неожиданным в ней живой?
После отличных стихов воображение рисует их автора немного «на пьедестале», хорошо воспитанного, приветливого, но в то же время чуть-чуть снисходительного, глядящего на вас слегка «свысока». А что я увидел?

Вряд ли я постичь сумею полностью
Сущность драгоценного ядра:
С чувствами в разладе, с телом, с совестью,
Я себя осознаю едва.

Или вот:

...Вдоль закопченного стекла
Шагнуть растерянно, нетвёрдо,
Чтоб невозвратность, как петля,
Перехлестнула разом горло.

Или:

Возле глаз — сплошные морщинки,
Мне уже не выглядеть лучше.
Чёрно-белые фотоснимки
Ретуширует снег и случай.

А насколько глубже бы были,
Проступили чётко и тонко,
Обрети глубину моей боли
Нечувствительная фотоплёнка.

И фотографу — как ни бьётся —
Не достичь полноты картины.
В сердце главное остаётся.
Там хранятся все негативы.

Встречаю множество пишущих молодых людей, самоуверенных, высокомерных. В их глазах — ни тени сомненья: уж я-то точно гений. И мне вспоминается граф Алексей Николаевич Толстой. Казалось бы, не было в советской литературе более удачливого, благополучного писателя. Но вот что писал о нём Илья Эренбург: «Как настоящий художник, он всегда был неуверен в себе, неудовлетворён, мучительно искал форму для выражения того, что хотел сказать. Он говорил об этом часто и в зрелом возрасте...: «Илья, понимаешь,— пишешь и кажется хорошо, а потом вижу: пакость, понимаешь — пакость!...»

А вот его дарственная надпись на книге: «Илье Эренбургу — глубоко несовершенную и приблизительную повесть. Но, друг ты мой, важны конечные результаты жизни художника. Ты это понимаешь». Слово «приблизительно» в его устах звучало как осуждение. О том, что ему не нравилось — полотно художника или строка поэта, он говорил: «Это приблизительно». Надо сказать, что надпись на книге была сделана А. Н. Толстым в начале 1941 года, т. е. уже знаменитым писателем, за четыре года до своей смерти. Таков был мастер, проживший жизнь с декартовским принципом сомнения в своём сердце. Такой же сомневающейся, глубоко искренней я впервые увидел Нину Савушкину, встречая её на Павловском вокзале.

Поэт Вадим Пугач, с ним вместе они много лет посещают лито Вячеслава Лейкина, написал о Нине в предисловии к её книге «Прощание с февралем»:

«Не думаю, что Савушкину стоит сравнивать именно с Ахматовой (не вижу явных параллелей), но сейчас мне уже не кажется, что это несравнимые величины. Потому что самый неприемлемый критерий, по которому мог бы быть оценен автор этой книги,— это степень известности, а единственно верный — степень наслаждения и боли от её прекрасных, горьких, беспощадных в своей точности, наивных и в то же время беспредельно глубоких стихов». Лучше, пожалуй, и не скажешь.

Об учителе Нины Савушкиной, царскоселе Вячеславе Абрамовиче Лейкине я расскажу в своем следуюшем очерке, а сейчас продолжу рассказ о «двух музах» Царского Села.

Нина и Лена влюблены в наш «царский и царственный» город. Савушкина, когда выпадет свободный часок, «путешествует» по Пушкину на своем велосипеде, а зимой торопится в его парки покататься на лыжах. И уверяет, что эти прогулки — лучший способ сочинять стихи. А Лена, я это знаю наверное, не сказав никому, тайно тоже время от времени «сбегает» в аллеи царскосельских парков, чтобы побродить здесь в одиночестве, с воспоминаниями о счастливых и драматических эпизодах своей жизни, связанных с нашим городом. И потом тоже рождаются стихи...

Мы любим их. Иногда звоним на мобильники, разыскиваем их в Интернете... У Нины свой блог в Живом журнале, полный искрометного юмора, стихов и фотографий — целая летопись её живой и беспокойной жизни.

И какое счастье, когда они вновь появляются в нашем доме, и мы сидим с ними за одним столом или гуляем в Павловском парке, радуясь, что у нас есть такие замечательные друзья.

И пусть в заключение этого небольшого очерка прозвучат стихи моих любимых поэтесс.

Нина Савушкина

ГЛУБИНА

Осень затянет на глубину.
Напоследок вдохну
неповторимый курортный бриз,
взгляд опуская вниз —
на водяные знаки судьбы.
Берег встал на дыбы,
И накренились домов борта.
Глубина. Глухота...
Волны сомкнулись. К горлу приник
вспененный воротник.
Сердце растает на глубине,
словно льдинка в вине.
Рыбы рябин на подводном ветру
красную мечут икру.
Солнце плывет погребальным венком,
Памятью — ни о ком...

ПРИМОРСКИЙ ГОРОД

Лиман мелковат, население хамовато,
фольклор небогат — едва ли пяток историй.
И к вечеру тянет лечь простыня заката
с заплатами туч, над вечным матрасом моря.

Вообразив себя Афродитой в пене,
простив себе недалекий полет фантазий,
на берег вползи, о камни содрав колени,
замыленным взором местный пейзаж облазай.

За водной стеною, пеленою степною,
меж сумерками и светом падет запруда,
и вспыхнет Луна, как будто глазок в иное
пространство недосягаемое, откуда

приходят такие ветры, что сносит разум,
такие картины, от коих давно отвыкли —
то крейсер в порту щетинится дикобразом,
то байкер летит на сумрачном мотоцикле.

Электрокардиограмма огней портовых
пульсирует вдалеке, не видны разрывы.
Не думай о затонувших судах, о вдовах, -
на грани волны и мглы все условно живы.

Сбиваемся в небесах, будто тени — в стаи,
из-под воды мерцаем — бледны, как блики
в том городе, что разлёгся, волны листая,
над морем, над миром, на сломе — точней, на стыке.

Елена Жабинковская

***

Потускнел волос моих шелк,
Бледность губ не скроет помада.
Тот, кто близко к тебе подошел,
Существует в режиме распада.

Пребывание рядом с тобой
Сокращает мне жизнь на годы.
Но на то она и любовь,
Чтоб не жалко было свободы.

Я вхожу в твою сень, как в храм,
Свои горы, долины, реки
Я бросаю к твоим ногам
С кроткой просьбой:
Владей навеки!

И ловлю твой атомный свет,
Только им свой день начиная.
Сумасшествие? Вовсе нет.
У меня — болезнь лучевая.

***

Я устала от споров,
бессмысленной мелкой возни,
Как тебя убедить, что, прощая,
ты вылечишь душу?
Я тебе докажу,
что опасно
швыряться людьми,
Применю запрещенный прием —
я сама тебя брошу.

Ты оценишь мою правоту,
не сейчас, так потом,
Онемев от раскаянья,
горькою ночью бессонной.
И тогда постучится
судьба к тебе
драным котом,
Одинокой собакой,
какой-нибудь
крысой бездомной.

Комментарии

Две МУЗЫ!

Спасибо! Прекрасные стихи, для меня это даже не стихи - это глоток свежего воздуха! Спасибо еще раз. Где можно приобрести книги стихов этих замечательных поэтов?

Елена! Гумер Исламович пока

Елена! Гумер Исламович пока дал такой ответ:

Елену Жабинковскую "Свет мой, зеркало" мы видели в Книжной лавке писателей на Невском. А у Нины, кажется, сейчас все уже продано, но я спрошу.