Мои друзья о городе моем

Мои друзья о городе моем

Вот уже в восьмой раз, дорогие читатели сайта, мы встречаемся в нашей рубрике. Гуляя в последние дни весны по аллеям парка и уютным улочкам нашего города, я вспоминал, с каким восторгом мои друзья, о которых я упоминал, сами говорили и писали о Царском Селе. У меня собралась целая коллекция таких воспоминаний, и сегодня я хотел бы ими с вами поделиться. Время от времени, мы будем доставать эти материалы из заветного файла. А назвать этот материал можно так:

МОИ ДРУЗЬЯ О ГОРОДЕ МОЕМ

Начну с рассказа Вадима Васильевича Михайлова — в предыдущей подборке «Памяти АЛЬБИНЫ ШУЛЬГИНОЙ» он рассказывал о своей жене и друге.

Мои друзья о городе моем, Вадим МИХАЙЛОВ

Вадим МИХАЙЛОВ (Санкт-Петербург)

Воспоминания о Царском Селе

Гордость старушки Юлюшки и другие рассказы

В нашей деревне Петрово жила старушка Юлюшка. Её детство прошло в пансионе для поповских дочек в Царском Селе. Хотя жизнь в пансионе была суровой, Юлюшка вспоминала её, как нечто возвышающее её над всеми другими жителями окрестных деревень... И люди понимали её гордость. Царское Село! Это имя звучало роднее, чем Петербург... Юлюшка ни разу не видела императора, но когда государев кортеж проезжал мимо стены пансиона, ей были видны султаны всадников и слышны удары копыт о мостовую. Эти детские впечатления, эта тайна проезжающего кортежа и султаны над стеной наполняли ее радостным трепетом. Она до конца жизни осталась верной монархисткой.

В Царском Селе Юлюшка впервые отведала странных зеленых орешков в одёжке, похожей на домики мидий, только гораздо меньше и желто-серого цвета. Они назывались... она долго мучилась, вспоминая их название и смущенно говорила — «фисташки». Мы привозили ей это лакомство, а она в ответ одаривала нас медом. У неё было четыре улья.

Юлюшка была дочерью священника и, когда выросла, стала женой священника. Но во время войны священник ушел в партизаны и влюбился в комсомолку — снайпера, расстригся и уехал строить БАМ. А Юлюшка осталась в деревне Петрово, и мы всё хотели отвезти её во времена в Царское Село, во время её детства, но, как всегда, в жизни не успели. Она умерла.

* * *

Однажды мои кавказские друзья прислали своих детей, чтобы они увидели Эрмитаж, Русский музей, Кунсткамеру, Петергоф...

—  Ну, и с чего начнем? — спросил я, когда они разместились в моей Ниве.

—  Царское Село. Лицей!

—  Начнем с Дворца? — спросил я у входа в парк.

—  Нет, пойдём сначала в Лицей, — попросили они.— Можно?

—  Можно.

Надо было видеть этих, этих рожденных для футбола и борьбы парней, когда они вошли в келью Пушкина...

Стояли молча, казалось, не воспринимали умных речей экскурсовода. Для них это было святое место.

Когда выходили из Лицея, один из них тихо сказал мне:

—  Я в шоке: он жил в такой маленькой комнатке, спал на такой жёсткой койке! А у меня своя квартира, машина... Ну и что?!

* * *

Тридцать лет тому назад я искал мальчика для главной роли в фильме «Рыцарь из Княж-города». Мне нужен был фехтовальщик, хорошо владеющий саблей. Петербург. Москва. Казань... Мы уже потеряли надежду и готовы были взять одного из тех бойких молодых да ранних дежурных натасканных киношных мальчишек, которых предлагала ассистентка. И вдруг мы нашли его. Он проиграл бой и сел на скамейку. Он не снимал маску. Все, кончая поединок, снимали маску, а он не снимал. Сидел в маске, и лица не было видно. Он плакал от горечи поражения.

Мы взяли его на главную роль. Материал шел хороший.

Однажды мы поехали в Царское Село, чтобы снять эпизод — маленькие гладиаторы из спортинтерната посещают выставку картин Нади Рушевой. Выставку мы устроили на Камероновой галерее. Всё было очень красиво. И вдруг в перерыве между съемками я заметил, что Ваня странно долго стоит у бюста Сенеки. Я подошел к нему и — о ужас,— увидел, как он царапает гвоздём (ножом, шариковой ручкой) своё имя на щеке древнерисмкого философа.

Неважно, что я говорил тогда ему, а сам старался пальцами затереть царапины.

Важно то, что через три года после премьеры фильма в Доме Кино, он пришел к нам посоветоваться, куда поступать после школы.

—  А куда ты сам хочешь?

—  Я хочу в университет, на философский.

—  Почему именно на философский?

—  Хочу.

—  Какие книги ты читал? — спросил я строго.

—  Вы что! — воскликнул он возмущенно. — Когда мне было читать?! Всю жизнь — тренировки... Соревнования... Правда, когда я сломал ногу и лежал в гипсе, мне отец читал...

—  Что?

—  Дон-Кихота... И... — он замолчал, смотрел мне в глаза с вызовом.

—  А ещё что?

—  «Старик и море» Хемингуея... — сказал он тихо.

—  Для философа маловато...

—  Я ведь буду учиться, — вспынул он. — За пять лет много можно прочесть...
Сейчас он кандидат наук. Моя дочь сдавала ему экзамен по философии. Недавно он защитил докторскую. Возможно, в его судьбе принял участие римский философ Сенека, бюст которого стоит в Камероновой галерее. Если будете там, приглядитесь. Едва заметная царапина на левой щеке...

Анатолий Евдокимович Марков редко приезжает теперь в Россию. Но когда бывает, то первым делом спешит в Пушкин, с которым его многое связывает. И наша с ним первая встреча тоже произошла в Царском Селе.

Мои друзья о городе моем, Анатолий МАРКОВ

Анатолий МАРКОВ (г. Фрайбург, Германия)

Экскурсия 1955 года

После окончания средней школы мы — трое одноклассников — ушли из провинции в Ленинград: Генка Козлов в Артиллерийское училище, Володя Плутес и я в ЛЭТИ им. В. И. Ульянова (Ленина). Так получилось, что детальное знакомство с Северной cтолицей для нас началось с города Пушкина — почему так произошло, сейчас я уже не могу сказать.
Приехали мы в Пушкин зимой 1955-56 года в довольно морозный рабочий день, когда гуляющих людей почти не было. Взяли в прокате финские сани и начали изучать город: оказалось удобно, так как автомашины тогда были редкостью, а все улицы и тротуары несли на себе хороший слой льда.

Объехав и осмотрев со всех сторон Царскосельский Лицей (внутрь нас не пустили), мы бодро выкатились на озеро в парке и оказались одни в сказочном месте: все покрыто снегом, впереди стоит сжавшаяся от холода Капелла, справа темнеет чугунная скамейка с красивым узором, недалеко от нее ждет Александра Пушкина засыпанная по пояс девушка, так и не набравшая воды из озера.

Мы попали в зимнюю сказку и провели в ней около часа: носились по озеру наперегонки на санях, играли в снежки. Устав от игр, начали осматривать достопримечательности этого уголка, которые встречались на каждом шагу: Капелла представляла собой чудом сохранившиеся руины прошедшей войны и была проходима насквозь.

Галерея Камерона оказалась величественной и полностью в нашем распоряжении: можно не только видеть это чудо архитектуры, но и все потрогать руками. После нашего провинциального, еще наполненного развалинами Могилева для нас это словно сон, к тому же без всякого сопровождения и контроля со стороны. Эти камни я ощущаю руками и теперь — спустя полстолетия.

Потрясенные увиденным мы вернулись к скамейке и устроили привал. Достали бутылку Крымского портвейна и один стакан на троих. Мы соображали не на троих, как принято на Руси, а на пятерых. Ведь с нами был наш одногодок Александр Пушкин, который потом — уже после нас — займет свое место на этой скамейке. Первый тост подняли за него. Второй тост мы подняли за нашу дружбу. Слегка опьянев, третий тост мы подняли — стоя! — за полузасыпанную снегом полуголую девушку, которая смотрела в нашу сторону словно живая. На этом прекрасное вино закончилось, а мы стали собираться домой.

Проходят годы... Когда я слышу слова «Северная столица», я всегда вспоминаю тогда еще суровые — с военными ранами — дворцы города Пушкина, Эрмитаж и Дворцовую Площадь. И рядом с Петром Великим, открывшим окно в Европу, предстает молодой Пушкин, открывший в Царском Селе миру дверь к сокровищам российской словесности.

Мои друзья о городе моем, Илья Фоняков

И, наконец, слово Илье Олеговичу Фонякову, боль от ухода которого до сих пор обжигает сердце. Сколько раз мы встречались с ним здесь, как любили они с Эллой Ефремовной приезжать сюда! А первая встреча произошла в Лицее летом 2006 года, на презентации первого номера журнала «Царское Село». И ведь это очень точно сказано в заглавии его небольшого эссе. У каждого из нас свой Пушкин — и поэт, и город... Несколько лет назад, передавая по нашей просьбе свою поэтическую подборку, Илья Олегович Фоняков прислал небольшое эссе о городе муз.

Илья ФОНЯКОВ

МОЕ ЦАРСКОЕ СЕЛО

К сожалению, я никогда не жил подолгу в этом городе. Только в отрочестве, три летних сезона в 1948-1950 годах. Потом бывал (и бываю) лишь эпизодически. И все же смею утверждать, что Царское Село, оно же город Пушкин, оно же в течение какого-то времени Детское село, сыграло в моей жизни весьма значительную роль.

Помню его послевоенным, когда в руинах лежали не только Екатерининский дворец, но и многие жилые дома. Один из моих приятелей завел меня к себе домой, задрал край огромной географической карты, занимавшей всю стену, и под картой обнаружились огромные буквы, намалеванные синей краской по-испански: «Вперед, Испания! Да здравствует Франко!» То был след квартирования в городе, в период его оккупации, испанской «голубой дивизии».

В этом городе я впервые напечатался. В местной газете, называвшейся тогда «Большевистское слово». В 1950 году. Мне было 14 лет. Рискованная параллель: много, очень много лет назад другой обитатель Царского Села также в 14 лет опубликовал свое первое стихотворение. Называлось оно, как известно, «К другу стихотворцу» и было не только талантливым, но и вполне профессионально зрелым. Увы, о моем опусе этого сказать было нельзя. Назывался он, конечно, «За мир»:

От Мурманска до Занзибара,
в горах, в морях, в любой стране,
по всем фронтам земного шара
война объявлена — войне.

За эти высокоидейные строки был даже выплачен гонорар: 37 рублей 06 копеек. Хватило на маленький торт «для дома, для семьи» и на мороженое в течение нескольких дней. Так что Царское Село — еще и город моего первого заработка. Много лет спустя, когда настала пора выходить на пенсию, я разыскал и скопировал в Публичной библиотеке тот номер газеты: ведь с первой публикации, какой бы она ни была, пишущий человек вправе отсчитывать свой литературный стаж.

Однако, если быть точным, впервые мое имя появилось на страницах того же «Большевистского слова» еще годом раньше. И не в качестве авторского. «Серьезного успеха добился самый молодой участник — 13-летний Фоняков,— писала газета в заметке о шахматном турнире на первенство Екатерининского парка (такой турнир проводился каждое лето). — Уже на четырнадцатом ходу он заставил сдаться Иончика, поймав его на незнании острого гамбита Эванса...» Шахматный клуб Екатерининского парка, располагавшийся тогда в павильоне «Концертный зал», заслуживает упоминания хотя бы строчкой в истории Царского Села. Там собирались и сражались настоящие энтузиасты. Признанным лидером был Владимир Васильев, ныне известный поэт-переводчик. Участвовал в турнирах и отец его — Ефим Васильевич. Играл он слабее сына, но своей импозантностью и значительностью вносил черту некоей солидности в нашу разношерстную и разновозрастную компанию. Вторым по силе после Васильева-младшего слыл токарь авторемонтного завода Петр Вересовкин. «Как ты думаешь, сколько мне лет?» — спросил он меня однажды. "Лет сорок«,— сказал я. «Двадцать шесть,— грустно поправил Петр. — Война состарила».

Одно время клубом руководил известный тогда ленинградский мастер Леонид Шамаев. Было чрезвычайно интересно, почесывая одну босую ногу другой, следить, как он манипулирует плоскими фигурами на большой демонстрационной доске, объясняя очередной дебютный вариант. "Отойди, ты же все равно ничего не понимаешь«,— говорил из-за моей спины какой-нибудь дядечка. Я послушно делал шаг в сторону, а потом, улучив минуту, невинным голосом спрашивал нашего педагога: «Леонид Иванович, а что если побить на d4 не конем, а ферзем?» Аудитория начинала гудеть, спорить, а Шамаев соглашался: «А ведь он прав! Такой вариант возможен...» И я с торжеством оглядывался на того, кто сказал: «Ты же все равно ничего не понимаешь».

Там, в одном из «пушкинских» турниров, я выполнил норму первого разряда. Получил документ и... остановился на этом: другие занятия увлекли. Играл только изредка в профсоюзных командных соревнованиях. Однако в стихах моих прежнее пристрастие след оставило. В разное время были опубликованы «первая» и «вторая» шахматные элегии. Третья, «компьютерная», пусть откроет нынешнюю подборку...

ТРЕТЬЯ ШАХМАТНАЯ ЭЛЕГИЯ

(Компьютерная)

У меня компьютер, друзья —
Настоящий шахматный бог.
В первый месяц ни разу я
Пересилить его не мог.
Он бесстрастен, как монумент,
Он безжалостен, как судьба.
Чуть расслабился на момент,
Возгордился, и мне — труба.
Вот его я прижал к стене,
Вот уже он почти что смят,
Но опять не ему, а мне
Получается шах и мат.
Я завелся, черт побери!
Подступался и так и сяк.
И спустя недельки две-три
Стал и он попадать впросак.
Если вдумчиво рисковать,
Если преодолеть шаблон —
Оказалось, паниковать,
Психовать способен и он.
Врешь, не выкрутишься, пострел,
Хоть бесплотен ты и безлик!
Я в экран говорю: «Что, съел?»
И показываю язык.

* * *

Показалось все-таки, что малость
Помягчали наши времена,
Малость отряхнулась, оклемалась
Наша необъятная страна.
До чего ж мы все-таки живучи:
Подкорми да чарочку налей —
Вот и стало жить не то чтоб лучше,
Но хотя бы, вроде, веселей.
У бомжа шапчонка на затылке,
Драное пальтишко на бомже,
Но пивные собирать бутылки
Он, гордясь, гнушается уже.
Вон их сколько светится повсюду —
Честные стеклянные рубли!
«Нет,— бубнит он,— кланяться не буду,
Лучше так меня опохмели!»
Вырастают новые кварталы,
В окнах зажигаются огни.
Это значит: крепнут капиталы,
Крутят золотые шестерни.
Но опять я вижу спозаранку:
Черную, размокшую в воде
В переулке хлебную буханку
Пацаны пинают...
Быть беде!

ПЕСНЯ ЗА СЦЕНОЙ

Сели, бутылки поставили —
Пиво и водка со льда...
Что-то уж больно расправили
Крылышки вы, господа!
Или поверила нация
В то, что ослабился болт?
Бродит в округе инфляция,
Щелкает пастью дефолт.
Что-то у вашего домика
Слишком окошко блестит!
Рыночная экономика
Этого вам не простит.

СОНЕТ К ПАМЯТНИКУ

На пьедестале при любой погоде,
Ни кепочки — для лысой головы,
Вдали от Петрограда и Москвы
Стоите вы на станции при входе,

Необихоженный, как муж в разводе.
Реалии сегодня таковы,
Что вы сегодня несколько не в моде,
Не ваше имя на устах молвы.

Родитель тезке, юному Володе,
Не объяснит, за что боролись вы.
Сойти б вам, отдохнуть бы на природе,

Задуматься под шорохи травы.
А в том, что суть свободы не в свободе
Наживы — вы по-прежнему правы.

СОНЕТ О МОСКОВСКОЙ ГОСТИНИЦЕ

Как быстро мы скатились в эту яму!
В гостиницу десятый раз подряд
Агентства мне какие-то звонят
По телефону, предлагая даму

С доставкой, на ночь — и не имут сраму.
"Спасибо, нет«,— бормочешь в аппарат
Так, словно сам еще и виноват,
Поскольку не вписался в панораму.

Ты пережиток, скупердяй, совок,
Какого черта ты торчишь в отеле?
Не для тебя в буфетах коньячок,

Не для тебя постелены постели,
Красотки жаждут встречи не с тобой!
Еще звонок: «Вы, может, голубой?»

* * *

Дрессировщики предпочитают дворовых котов.
Бомж усатый-хвостатый к труду и учебе готов!
Безымянный умнее носителей сладких имен —
Этих Барсиков, Пупсиков прежних и новых времен.

Но когда ему имя придумаешь ты наконец,
Он запомнит его, как пароль — пограничный боец.

Он на зов твой ответит не «мяу», а коротко — «ма»,
Он в отчаянных схватках на свалках набрался ума.

Ценит ласку, но в меру. Расслабился чуть, помурчал —
И замолк. И заерзал, напрягся. Видать, заскучал:

«Сколько можно, хозяин, чесать у меня за ушком?
Лучше делом займемся!» И хвост — восклицаньем-торчком:

«Я — партнер, не игрушка, вчерашний изгой, маргинал,
Что к чему в этом мире, на собственной шкуре познал.

Буду лазать по лесенке, буду ходить по доске,
Только ты не забудь о награде — о вкусном куске.

Ну, а если забудешь — прощу тебя раз или два,
А уж там — не взыщи. Я ведь все-таки родственник льва.

Я работал когтями, увертывался от камней.
Вы твердите: свобода! А что вам известно о ней?

Я мужик настоящий, не толст и в прыжке не тяжел,
Потому что свободы жестокую школу прошел!»

СОНЕТ О ЗУБНОЙ ЩЕТКЕ

Жить много лет, все друг о друге зная,
Глядеть на мир из одного окна,
Где вечно та же самая, одна,
Торчит звезда, почти уже земная.

К чему слова? Любая прописная
Здесь формула груба и неточна.
А все ж нет-нет и вспомнится одна
Кинокартина, в общем, проходная.

«Любил я многих,— говорил герой,—
Не первой ты была и не второй,
Но лишь тебе с уверенностью четкой

Я шлю свой утвердительный кивок
В ответ на твой вопрос: — А ты бы мог
Моей зубной воспользоваться щеткой?»

СОНЕТ, НАПИСАННЫЙ ВО ДВОРЦЕ
ПЕТРА III В ОРАНИЕНБАУМЕ

Тот царь был недотепа, мыслил туго,
Почти не различал добра и зла,
К тому ж еще и бабник, и пьянчуга —
Едва-едва вставал из-за стола.

А там, глядишь, и вовсе б спился с круга.
И вдруг — сомненья тонкая игла:
А что как узурпаторша-супруга
Обдуманно царя оболгала?

Чему в родной истории нам верить?
Как правду от предвзятости отвеять,
От сплетен и сомнительных легенд?

Как в будущем не повторить ошибки?
Ведь все-таки тот царь играл на скрипке,
А скрипка — тонкий, сложный инструмент.

СВЕТ СЛЕВА

Когда над книгами сидим,
Для чтенья и труда,
Врач говорит, необходим
Свет слева, господа.

Я не поклонник леваков,
Не льстит моим глазам
Картина будущих веков
Как длинный ряд казарм.

Но, вслед за временем спеша,
Cтремясь его понять,
Не может все-таки душа
Смириться и принять

Прямолинейный, без затей,
Девиз: «Вся власть рублю!»
И девичье: «Разбогатей,
Тогда и полюблю!»

И пусть который год подряд
Среди торгов и краж
Нам убедительно твердят,
Что равенство — мираж,

Но если быть людьми хотим,
То все же иногда
Нам до сих пор необходим
Свет слева, господа.

* * *

Компьютеры не оставляют помарок,
Компьютерный текст на бумаге всегда
Стерилен и гладок, и четок, и ярок,
Так, словно за ним — никакого труда.

Все скрыто, припрятано: поиск и мука.
И радуешься потихоньку вдвойне,
Что не было «Пентиума» иль нотбука
У Пушкина в Болдине, в карантине.

Скрипело перо, и листы шелестели,
И с нами остался вовеки веков
Летящий божественный профиль в метели
Кипящих, клубящихся черновиков...