Память. Альбина Шульгина

Альбина Шульгина

У Памяти замечательное свойство — хранить самое ценное в своих глубинах. Август 2009. Стоим с женой на отпевании в часовне возле больницы Мечникова. Дочка Альбины Александровны Настя читает щемящие, берущие за душу стихи мамы, как будто припасенные поэтессой именно для сегодняшнего печального дня:


Чьим голосом
Cегодня говорили
Деревья на ветру?
Кому молились
И о чем молили
Сегодня поутру?
И в пояс кланялись,
И руки воздевали
Деревья на ветру.
Кого так горестно,
Так долго провожали
Сегодня поутру?..

"Твоим, твоим голосом говорили, тебя, тебя горестно провожали...«,— отзывалась душа. Эдуард Хиль, в чьём репертуаре немало её песен, поёт одну из них. «Я люблю тебя...» — мощный баритон разносит под сводами храма грустную песню Альбины... Августовское солнце пробилось сюда сквозь окна под куполом, ласкает лучами лицо Шульгиной. Лицо спокойное, умиротворенное, светящееся, будто немного ликующее. От слова Лик.

Конечно, я раньше ничего не знал о ней, об авторе слов той песни «Мама». Увы, такова судьба поэта-песеника, твоё детище гуляет по миру, твою песню распевает народ, а спроси, кто написал слова — большинство только плечами пожмут...

Валерий Гаврилин, долгий её соавтор, написал о ней в Предисловии к её маленькой первой книге «Стихи на чёрный день», вышедшей в 1993 году, такие слова:

«И встрепенётся, заволнуется и залучится вдруг душа, узнавшая в себе и новый свет и новое открывшееся богатство. Так постоянно, без малого 30 лет бывает со мной, когда читаю я стихи А. Шульгиной. Много музыки они мне подарили, и это не преувеличение. Если бы не её поэзия, то не разглядел бы, не расслышал в себе многого из того, что помогло мне сделаться композитором».

Валерий Гаврилин, покинувший этот мир ещё раньше, как-то всегда воспринимался с Альбиной Александровной в тандеме. В Вологде, в музее ХХ века, рядом с залами, посвященными творчеству Николая Рубцова, достойно представлено и творчество композитора. Он ведь тоже вологодских корней. Там в музее большие афиши, где они вместе — Шульгина и Гаврилин.

А здесь, на прощании, понурив голову, стоял другой ее постоянный соавтор — композитор Виктор Плешак. Потом мы уходили с ним вместе. Искренне огорченный этой неожиданной утратой музыкант сокрушался: ведь они были полны творческих планов, писали детскую сказку-оперу, песню к 300-летию Царского Села.

Я сознался как-то ей по телефону: «Альбина Александровна, а я тоже песню написал про Царское Село, хотите напою?» «Нет, не надо. Вот мы приедем к вам со всем семейством в вашу новую квартиру, и вы поставите нам диск, и мы все послушаем...». Не услышала мою песню Альбина.

"Умерла в одночасье...«,— её муж Вадим Васильевич Михайлов почти рыдал в трубку. Вадим чувствовал себя неважно накануне, он и старше был. Я все просил его — береги себя.

Альбина Шульгина

Альбина Александровна казалась вечной. У неё был напористый, энергичный голос, от неё исходила такая мощная жизненная сила! Я познакомился с ними пару лет назад на презентации нашего журнала и полюбил это удивительное семейство: Вадима, Альбину, их дочь — художницу и поэтессу Настю. И мы охотно печатали их произведения в журнале.

Ни в каких союзах писателей Альбина не состояла и не стремилась. Она была творцом другой жизни, другого мира, ей была чужда вся эта окололитературная суета. Будто чувствовала недолгий век и хотела успеть сказать людям главные слова...

Приехавшая из Вятской области подруга детства Альбины Александровны на прощании сказала:

— Альбинушка, сейчас позвонили — сегодня у твоего дома в Вятке все-все собрались, чтобы тебя оплакивать...

С Виктором Плешаком она успела написать песню и о любимом Павловске. Помню, наша дочка, тогда ещё ученица музыкальной школы, пригласила нас на площадь перед Павловским дворцом, где струились детские голоса, выводившие чудесные строки Альбины Шульгиной:

Ах, как липа шумит спозаранку,
Как Тройная аллея цветёт!
Простодушная речка Славянка
Среди мраморных граций живёт...

А среди нас будет жить память об этой народной поэтессе.

Г. К.

Слово тем, кто помнит и любит Альбину...

ПОМНИМ, ПОКА ЖИВЕМ

Ушла Альбина Шульгина... Народная поэтесса.

Песни на ее стихи писали многие петербургские композиторы: Андрей Петров, Станислав Пожлаков, Валерий Гаврилин, Виктор Плешак... ее песни: «Военные письма», «Вечерок», «Свадьба», «Перезвоны», «Мама» и многие другие народ поет не подозревая, кто автор стихов к ним. Три года назад я узнала, что Альбина Александровна живет на Бассейной улице в Санкт-Петербурге и можно воочью увидеться с ней. С волнением и внутренним трепетом поспешила на творческую встречу в городскую библиотеку и с того памятного вечера убедилась, как она близка мне по духу.

С тех пор мы сотрудничали с ней, в нашем журнале публиковались ее стихи.

"Родилась на Вятке. Училась в Москве. Живу в Петербурге«,— лаконичная справка на обложке ее поэтического сборника «Стихи на черный день», вышедшего в 1993 году. В предисловии Валерий Гаврилин отметил: «...Где бы я ни бывал по России, какие бы концерты ни давал — хоть и симфонические, сколько бы писем ни получал — самый расхожий вопрос слушателей: «Где достать слова „Мамы“? И вот книжка, где много-много простых и чудесных слов, объединенных в неповторимое целое с помощью чуда, имя которому — Дар Божий, Дар Божий, вложенный в русскую душу...».

Как знакомо, как много видится в скупых, но точных словах Альбины Шульгиной: «Всё мне мерещится время бывалое, юности прожитой кофточка алая...». Поражает точность, спаянность суровых слов, от которых щемит сердце. Именно мерещится, кажется лучшим, чем оно являлось на самом деле, где и нищета, и бедность жизни, и единственная обнова, ставшая алым символом молодости. Порой в ее стихах слышатся молиты, заговоры, пророчества-предостережения. Можно ли точнее сформулировать приговор нам, сегодняшнему дню, заключенный в ее строках:

Но как скудеют чувства наши.
Иные живы лишь во сне.
Проходят дни
тяжелым маршем
с цветами утра на броне...

Антонина Каримова

***

Вадим Михайлов, муж Альбины Шульгиной

Альбина поражала и восхищала меня всегда, не только своими стихами, но в мелочах быта. Она была верна себе — не хотела различать, где право, где лево, считая это глупой условностью, никогда не закручивала пробки на тюбиках, не распутывала узелков, а разрывала леску на рыбалке и пакеты с едой. Не сверяла чеки в магазинах с реальной покупкой, чем очень раздражала продавщиц.

— Это ваше дело,— говорила она. — Считайте.

Она не держала обиды на людей, предававших нас, просто забывала их, они как бы уходили из её сознания, а когда возвращались, вспоминала только хорошее, что когда-то было в отношениях с ними.

Она была щедра и великодушна без вызова и гордыни. Просто могла отдать свои стихи для дипломного сборника подруге по Литинституту. И забывала их. А потом вдруг попадался на глаза этот сборник, читала, не узнавая. Иногда хвалила.

В трудные девяностые уходила в булочную, чтобы купить хлеба, и возвращалась с пустыми руками. Пожалела старушку или бездомную собаку. Или птиц.

Она могла ходить в дырявых кроссовках, пока мы с дочкой не покупали тайно и не подсовывали ей необходимые в быту вещи.

Она соглашалась писать тексты за смехотворно низкие гонорары, и никогда не горевала по этому поводу. И не упрекала в душе тех, кто платил нам в разы меньше принятого. Была бы работа — выживем,— говорила она.— Бог поможет, не оставит.

Я всегда очень огорчался, когда, вопреки договору, некоторые режиссеры ставили свою фамилию перед нашими, забирая себе славу сценариста.

А Шульгина говорила — ведь все знают, что всё это написано нами. У этих ущербных, закомплексованных режиссеров нет других таких сценариев. Это наш стиль, наша рука. Они не умеют писать. Не огорчайся, они такие бедно-богатые и жадные. Пожалей их — они слабы духом. Они беднее нас. Их жалко. Бог-то есть.

Я просил её написать автобиографический роман о девочке из глухой вятской деревни, дочери «врага народа», которая вопреки страшным обстоятельствам жизни стала большим поэтом. Знаковым человеком нашего города. Для того чтобы обнадежить многих талантливых наших сограждан, умирающих духовно, потерявших веру в себя. Писать, чтобы ободрять и помогать людям развиваться духовно и воплощать ср в слове. Правда, когда я побывал в её родном глухом Курдюме в качестве зятя, мне открыли большой сундук, книжное хранилище семьи, в котором, кроме А. Пушкина, М. Лермонтова, Л. Толстого, Ф. Достоевского, были подшивки журналов «Нива» за предреволюционные годы и труды русских философов. Бабушка ей читала «Евгения Онегина», когда она сама читать ещё не умела.

Такова была наша деревня. Не каждая, но может быть, каждая третья.

— Напиши,— просил я,— напиши!

Она отшучивалась, что кино развратило её — не может, де, писать без оплаты.
Остались стихи, остались рассказы о русской деревне послевоенных лет. Остались песни, которые стали народными. И это немало для человеческой жизни. Я счастлив, что любил её, а она любила меня, что прожил с ней сорок шесть лет. А теперь — пустота и тоска. Но слава Господу за то, что было...

Вадим МИХАЙЛОВ

Петербургский поэт Виктор Кудрявцев посвятил А. Шульгиной свои стихи.

ПОДРУГИ

Альбине Шульгиной

При дороге, ревущей надсадно,
Там, где знак установлен дорожный,
Где крутой поворот,— его надо,
Сбросив скорость, пройти осторожно,—
Где канава с заржавленным тросом
И с водою в мазутных медалях,
Две подружки — осинка с березкой
Над откосиной глинистой встали.
А поодаль суровые ели,
Осуждая, нахмурились строго:
Баловство это все и безделье —
Выбегать и глазеть на дорогу.
Заливается птица синица,
Вот и зяблик старается тоже.
Это значит, пора веселиться,
Щеголять в золотистых сережках.
Это значит, пристало подружкам
Наряжаться по моде весенней,
Самым нежным тонам и воздушным
Надлежит отдавать предпочтенье.
Хорошо белоножке прелестной
Всем на радость стоять при дороге.
Распевают скрипучие песни
Ей скворцы и дрозды, и сороки.
А осинка грустит и скучает.
На юру ей неловко, тревожно.
Тучи злые пугают ночами,
И шоссе завывает истошно.
Безотрадно столбов истуканство.
Бесконечна огней вереница.
Ей бы с ветром беспутным не знаться,
Ей бы в чаще родимой укрыться.
Прокатилось недолгое лето
По ухабам унылых ненастий.
По сезону березка одета,
А сама так и светится счастьем.

Виктор КУДРЯВЦЕВ

А в заключение поэтическое слово — самой Альбине...

Альбина ШУЛЬГИНА

(1936-2009)

***

Спаси меня, Боже,
Иль знаки подай.
Только липа шумит,
Расцветая пчелами.
Только коршун парит,
Качая крылами...
Может, знаки Твои?
Поди, угадай.

***

Не упустить
Черемухи цветенье.
Как зверя белого
Поймать за хвост!
Того, кто встал
Голубоватой тенью
В зеленом воздухе берез.
Вкушай сей воздух,
Пригуби, пей даже.
Бокал туманный
Задержи у губ,

В предчувствии
Трагических пейзажей
Больниц и моргов,
Ржавых крыш и труб.
Молиться в лифте.
Господи, помилуй,
От злобы и уныния спаси.
Но меркнет день,
И небеса остыли.
И жирный дым
Над городом висит.

***

Травы желтые
Руками разведу.
Белым лбом
На серый камень упаду.
Серый камень,
Серый камень пять пудов.
Серый камень
Так не тянет, как любовь.

Нелюбимая,
В окошко постучу.
Нежеланная,
Скажу, что пить хочу.
Медным грошиком
Взойдет моя звезда.
В медном ковшике
Студеная вода.

***

Чем любовь заболевшую лечат?
Вот возьму и скажу — умирай!
Пусть каштанов прощальные свечи
Над тобою затеплит май.
Получу ли благословенье
Новой жизни и новой судьбы?
Но сочится еще сожаленье,
Словно кровь из разбитой губы.

Ах, простор на краю обрыва,
Шаг последний перед прыжком!
Как легко и нетерпеливо
Мне стоять на ветру таком.
Как сверкают белые камни
Под веселой и темной водой.
Как возможно взмахнуть руками
И взлететь над далекой землей.

***

Себя измызгав и затыркав,
Измаявши, хоть волком вой,
К большой сосне
прижмусь затылком,
Прихватит волосы смолой,
А ствол сосны латунно-розов,
И хвоя зелено шуршит.
Что ей и стрессы, и неврозы,
Смог человеческой души?

Чуть изворачивая трассу
Пред мокрою щекой моей.
Неукротимый и бесстрастный,
Ползет к вершине муравей.

Вокруг и праздники и казни,
И шмель в кипрее, сыт и пьян.
А рядом скачет без боязни
Какой-то маленький крылан.
Встревожится и смотрит боком,
И защебечет, осмелев.
И все равны.
И все под Богом.
И все не вечны на земле.

***

Как туча загустеет непокой.
Непрочное, качнется мирозданье.
Но, Господи, храни от вымерзанья
Черемуху над Шегринкой-рекой.

Спаси от разрушенья Юрьев храм.
Продли лета старухам величавым.
И душам нашим, праздным и лукавым,
Дай тосковать по дорогим местам.

Темна, темна вода во Мcте-реке.
И долог путь наш из варягов в греки.
Но близко расставание навеки.
И страшно мне,
Как рыбе на песке!..

***

Во дни твоей любви,
Коснувшись сонных век.
Был каждый новый день,
Как первый день творенья.
И темная вода
Лесных неслышных рек
Несла, как два листа,
Два наших отраженья.

Во дни твоей любви
Значенья старых слов
Вставали предо мной
Заката обнаженней.
И ярая вода
Полуденных ручьев,
Как горький дикий мед,
Текла в мои ладони.

***

Вянет и алый цвет.
Пройдет и моя любовь.
Выйду на вольный свет.
Небо увижу вновь.
Осень снежком сухим
Осыплет мое крыльцо.
Станет совсем чужим
Даже твое лицо.
Не оглянусь назад,
Мысли мои чисты.
Крепко под снегом спят
Алые те цветы.

***

Затоплю очаг в своем дому.
Чай поставлю, наломаю веник.
Буду жить по солнцу самому,
Без тебя, без славы, и без денег.
Буду на рассвете я вставать,
Буду на закате спать ложиться.
Будут сниться дочка или мать,
А потом никто не будет сниться.

Отпылают желтые дрова,
Завершив обряд самосожженья.
В черное оденусь, как вдова,
Обрету неспешные движенья.
Что там будет, что там впереди,
Как судьба распорядится мною?
Если хочешь, в гости приходи,
Если не захочешь, Бог с тобою.

***

В глубинах памяти исчезнув,
Как в дыму.
Саму себя теряя по крупицам,
Прислушаюсь
К скрипучим половицам
В том,
Навсегда исчезнувшем дому.

И если ночью постучат в окно,
К стеклу прижмется
Чей-то лик неясный,
Я не скажу,
Что было все напрасно.
Еще скажу,
Что я ждала давно.

Ладонью,
Как от солнца заслонясь,
Не отрицая
Повседневность чуда,
Не испугаюсь,
Лишь спрошу — откуда?
Давно? Надолго?
Помнишь ли меня?
Судьба свершилась.
Дальше счет простой.
Сухое уточнение предела.
Сегодня ночью липа облетела.
И сквозь нее стал виден
Край земной.
Лишь для меня
Свой облик сохраня,
Земную суть свою
Оберегая,
Спроси, спроси,
У той черты встречая,
Давно? Надолго?
Помнишь ли меня?

***

Назад, назад —
Собакою по следу
Ведомые одним лишь словом —
Знать,
Чтоб по золе,
По пеплу, и по слепку
Нам прошлое, как урну,
Открывать.
О, Господи,
Освободи от знанья!
Ладонью, как кузнечика, накрой.
Гармонии возвышенное зданье
Угрюмо рухнет за моей спиной.
Осядет пыль
На голову, на плечи.
В пустом дому
Ни слова, ни огня.
О, Господи,
Мне защититься нечем.
О, Господи, останови меня!..

***

Но как скудеют чувства наши.
Иные живы лишь во сне.
Проходят дни
Тяжелым маршем
С цветами утра на броне.
Взмахнув прощальною рукою,
Покинет медленно меня
И чувство ясного покоя,
И радость завтрашнего дня.
И беззаботность нас покинет.
И легкие, как зонтик, сны.
Но не минует и не минет
Лишь чувство
Собственной вины.

Да перед кем?
А перед всеми!
За что?
Да, Господи, за все!
За то, что мрак.
За то, что темень.
Что сад не вовремя зацвел,
Что не обрадовать и раем,
И благодатью дармовой.
Что всё дичаем,
Вымираем
И прорастаем сон-травой!

***

Я женщина, я беспощадна.
Не надо выдумывать зря,
Что снова,
Светла и отрадна,
Взойдет пониманья заря.
Недаром до самой могилы,
В кошмарах вражды и любви,
О кротости Бога молили
Некроткие сестры мои.

Им больше не знать утешенья.
Им нежность,
Как прах отрясти.
И в тяжких слезах
Непрощенья
По кругу, как лошадь, брести.
Не думай, что это забава
С вершины моей правоты
Смотреть,
Как уходишь неправый
И трижды оплаканный ты.

***

Вкус одиночества,
Осенний, спелый вкус.
Вкусив,
Я не успела насладиться.
А солнце
Уж по-зимнему садится
В черемуховый,
Опустевший куст.
Еще один,
Но полный, летний день
Мне отпусти,
Поспешная природа,
Чтоб солнце,
Зелень, птицы и свобода,
И облака изменчивая тень.

***

Пришел сон из семи сел,
Из семи деревень.
Под окном заревел,
Задул свечи.
А сон-то — вещий.
Блохи — к деньгам,
И к смерти — жница,
Ко свиданью — кольцо.
Но к добру ли, к добру ли снится
Третью ночь мне твое лицо!
Бисер — плакать.
Огонь — смеяться,
Узел — клятвой себя связать.
Но к добру ли, к добру ли снятся
Третью ночь мне твои глаза?
Снег — к обнове,
К разлуке — птица.
И к болезни смертной — швея.
Но к добру ли, к добру ли снится
Третью ночь улыбка твоя?..

***

Уже выходят кабаны
К картофельным полям.
И ночью выстрелы слышны,
И стало грустно нам.
Какой простор, какой разбой,
Как галки гомонят!
Пусть он уйдет, кабан рябой,
Пусть спрячет кабанят.
Все хорошо, все хорошо,
Есть Бог, а смерти нет.
Но он под окнами прошел,
Кровавый сбросив след.
Вперяясь в сумрак,
К стеклам льну,
Чтоб вепря увидать
Он по овсам пошел, по льну,
В овраги умирать...

***

Два серых журавля.
Два синих водосбора.
Два медленных перста.
Пронзившие рассвет.
Два старых чудака.
Две птицы, для которых
В окрестностях людских
Живого места нет.
Неспешная прогулка
Вдоль дороги.
О, Господи,
Да им неведом страх!
Торжественно
Переставляют ноги
В отравленных овсах.
Так их любовь друг к другу
Высока.
Так изъяснения витиеваты,
Что к палке тянется рука,
Чтоб нашего боялись брата!..

***

В сущности, Бог иль Омега
Не все ли равно?
Узенькое от снега,
Лишь бы светилось окно.
Какие прекрасные липы
Пожаловали в сад.
Какие печальные лица
Из утренних кухонь глядят.
Какая сегодня погода?
И что происходит окрест?
Жарит картошку полгорода,
Полгорода кашу ест.

Шарфом замотаться получше
Нащупать жетон — и пошел.
А если сегодня получка,
То и совсем хорошо.
Мильоны плащей-утепленок
К метро устремятся, скользя.
Смеется в окошке ребенок,
Зиме погремушкой грозя...
А в сущности, Бог иль Омега -
Не все ли равно?
Узенькое от снега
Лишь бы светилось окно...

***

Руки усталые тихо опущены.
Волосы русые
В узел затянуты.
Тихая моя, добрая моя,
Нежная моя мама.
Все мне мерещится
Время бывалое,
Юности прожитой
Кофточка алая.
Тихая моя, добрая моя,
Нежная моя мама.
Как уберечь тебя,
Как сохранить тебя,
Как удержать тебя
В дни торопливые,
Тихая моя, добрая моя,
Нежная моя мама...